Творчество Джейсона Мартца с трудом вписывается в рамки каких бы то ни было классификаций. Как клавишник и перкуссионист он сотрудничал с Фрэнком Заппой, японской арт-рок-группой Far East Family Band и Майклом Джексоном. Как художник прославился серией портретов пассажиров метро из Лондона, Нью-Йорка, Сеула.

Джейсон Мартц в своей мастерской в Нью-Йорке

Лица людей, встреченных в подземке, на его картинах выглядят как утрированные изображения повседневных человеческих эмоций: страха, усталости, раздражения. Они напоминают лица с полотен Мунка — и в то же время заставляют вспомнить о сценическом имидже музыкантов из группы The Residents, скрывающих собственные лица под масками.

21 марта 2013 года Джейсон Мартц приедет в Петербург и выступит на девятом форуме «АПозиция». Он не только представит собственные сочинения в жанре академического авангарда, но и прокатится в самом глубоком в мире метро, нарисует портреты пассажиров и покажет их на фестивале. О том, как живопись и музыка влияют друг на друга, Джейсон рассказал в интервью ART1.

Андрей Емельянов. Почему вы рисуете людей именно в метро? Что такого особенного в лицах пассажиров?

Джейсон Мартц. Вот уже много лет я рисую людей в метро разных городов мира. В подземных пассажирах, как мне кажется, есть что-то завораживающее. Я вырос в Лос-Анджелесе. Когда я там жил, в городе не было метро и люди передвигались на машинах. Возможности установить контакт с незнакомыми людьми в таком количестве почти не было. У меня была мастерская на Ла Бреа Авеню. La brea по-испански значит «смола», «битум». Там неподалеку есть битумные озера, в которых до сих пор находят останки доисторических животных. Поэтому сначала я рисовал одних динозавров. Одну картину я даже подарил Фрэнку Заппе, не знаю, сохранил он ее или выбросил. А потом я переехал в Лондон, прокатился в метро, посмотрел на лица людей — так все и началось. В течение последних пятнадцати лет я живу в Нью-Йорке, поэтому на большинстве моих картин изображены пассажиры нью-йоркской подземки.

Большинство людей в вагонах метро не любят, когда на них смотрят, и отводят взгляд. Смотреть в глаза незнакомым людям неприлично, но я все равно смотрю и самые интересные лица сохраняю в памяти. Затем иду в мастерскую и пытаюсь представить выражение этих лиц в красках. Иногда это занимает одну минуту, иногда — год или больше. Меня часто спрашивают, не фотографирую ли я пассажиров тайком перед тем, как их рисовать. Я никого не фотографирую, предпочитаю именно запоминать. Бывает, какой-то один персонаж картины воплощает черты нескольких встреченных мной в поезде людей.

АЕ. Вы рисовали пассажиров в Лондоне, Нью-Йорке, Сеуле. Какое метро вам понравилось больше всего?

ДМ. В каждом городе есть что-то свое, незабываемое. Бывая в метро разных городов я, конечно же, обращаю внимание на культурные различия. В Лос-Анджелесе метро новое и при этом совершенно стерильное: за брошенную бумажку полиция тут же выписывает немалый штраф! В Сан-Франциско метро поражает с чисто технической точки зрения — там совершенно удивительный длинный тоннель под дном залива, но при этом оно совершенно бездушное. В Нью-Йорке метро грязное, но люди там очень разные — можно встретить представителей самых разных культур! В Лондоне метро очень цивилизованное, очень эффективное, но проведя там целый день, я чувствую, что мой нос забит сажей. Парижское метро я люблю больше всего — ведь оно полно жизни! Сеульское метро очень правильное, упорядоченное, но при этом слишком однообразное: там все одинаковое. Шанхайское метро вызывает ощущение незаконченности, незавершенности. И во всех городах люди в метро выглядят не особенно счастливыми. Мрачные они какие-то. Я рисую их так, как вижу.

АЕ. А в Петербурге вы спуститесь в метро?

ДМ. Конечно! За пять дней я проеду по всем пяти линиям, а после этого устрою выставку своих работ. Я уже смотрел в Интернете видеоролики о петербургском метро — есть очень красивые станции, я хочу их увидеть. Еще я буду рисовать пассажиров метро в реальном времени, перед публикой. Что-то подобное я уже делал в Сеуле, когда проехал девять линий метро за девять дней.

АЕ. Метрополитен обезличивает людей или все-таки помогает разглядеть в них неповторимое?

ДМ. Я думаю, имеют место оба этих явления. На меня сильно повлиял французский художник Жан Дюбюффе, основоположник ар брют. Он ненавидел культуру и даже написал книгу, которая так и называется — «Удушливая культура». А я культуру люблю. Мне интересно, как она влияет на людей и объединяет их. Метро — это тоже культурное явление. Оно помогает мне увидеть в людях нечто общее и дает возможность разглядеть в них что-то уникальное, неповторимое.

АЕ. Вы не только художник, но и композитор. Влияют ли эти две стороны вашего творчества друг на друга?

ДМ. Как ни удивительно, в моей мастерской живопись и музыка живут совершенно отдельно. Когда я сочиняю или играю музыку, я никогда не думаю о живописи. Рисуя, я никогда не слушаю собственную музыку. Но когда я рисую «живьем», перед публикой — музыка и живопись соединяются в единое целое. В рамках одного выступления я могу и рисовать, и играть музыку. Кстати, во время «живых» представлений к кистям я подсоединяю контактные микрофоны и они издают характерный звук. Иными словами, кисти для меня — это тоже музыкальный инструмент.

АЕ. Продолжите фразу: «музыка — это....»

ДМ. Это очень сложный вопрос. Джон Кейдж, например, считал, что музыка — это несколько минут тишины. Музыка — сильное лекарство, способное изменять сознание. Возможно, из уст художника это будет звучать несколько странно, но по своему воздействию музыка гораздо сильнее, чем изобразительное искусство. Те, кто знает меня как композитора-авангардиста, порой удивляются: как это я мог играть с Майклом Джексоном? А вот поклонники Майкла Джексона удивляются другому: как я могу играть нойз? Но шум тоже может быть по-своему душевным! О, может быть, так: музыка — это окно, через которое можно увидеть душу?

Джейсон Мартц. Афиша форума "АПозиция 9"