В связи с выставкой "Приближение прошедшего" ART-1 спросил у Александра Боровского, зачем отдел новейших течений Русского музея взялся за тему обороны Ленинграда.

_MG_8288

Митя Харшак. Великая отечественная, оборона Ленинграда — эти темы всегда находились в пространстве официального дискурса. Некрореализм, будучи маргинальным направлением в искусстве, по этому поводу не высказывался. И вот отдел новейших течений открывает "военную" выставку "Приближение прошедшего" Владимира Кустова.

Александр Боровский. Это, действительно, интересный феномен — художник, который всю жизнь был верен некрореализму, нес на себе его стигматы, подошел к теме, на которой в прежние годы люди просто делали себе карьеру. Я хорошо помню все эти выставки, связанные с Днем победы, порой вещи там были очень конъюнктурные. Нет, были и прекрасные работы того же Моисеенко, Коржева, Мельникова, но в целом военная тема слишком скомпрометирована официозом. А у Кустова получилось хорошо. Он руководствовался внутренней потребностью высказаться, а не заслужить звание заслуженного художника. Даже странно, ведь никто в свое время не обратил внимание, что к военной теме можно подойти так просто. Поэтому я рад, что это свершилось и Кустов показывает себя более широко, чем это было раньше. Практически весь этот проект художник подарил Русскому музею.

МХ. На выставке есть, от чего вздрогнуть ветеранам?

АБ. Абсолютно нет. Я и сам не хочу всех этих содроганий. Скоро вообще ничего нельзя будет сделать, чтобы кого-нибудь не обидеть. Но в проекте Кустова, по-моему, не на что обижаться. В современном искусстве вообще масса апелляций к войне — это и Ансельм Кифер, и Герхард Рихтер. Возьмите тех же Чепменов.

МХ. Выставка которых в Эрмитаже вызвала скандал благодаря письму казаков. Отделу новейших течений Русского музея не приходилось сталкиваться с силами реакции?

АБ. Пока нет. Но я, вообще-то, не боюсь. Во-первых, это взвесь, которая осядет. Просто сейчас многим людям показалось, что набрал силу тренд опрощения, что пришло время исконно-посконных, чумазых, обиженных, которым Запад не указ. И якобы власть тоже в эту сторону идет. Но это все риторика. Мы европейское государство и никуда от этого не денемся. Нельзя строить инновационную страну, призывая на помощь вуду. А во-вторых, я не боюсь по той причине, что, как это смешно не звучит, я сам казак. По материнской линии я последний потомок наказного атамана терского войска. И поэтому мне смешно, когда бывшие партсекретари с самодельными медальками становятся провозглашают себя казачьими офицерами. Но это все смахнется. Потому что, действительно, смешно ведь: с одной стороны, получают военные заказы, с другой — крестят питьевую воду.

МХ. На сфере актуального искусства это может отразиться?

АБ. Уже отражается. У нас же страна самодержавия — все само держится. Знаете, на картине есть крупные повреждения, а есть мелкие, которые ваткой смываются. Вот инициативы депутатов — это все мелкие повреждения, о крупных я пока говорить бы не стал. Но эти процессы довольно интересно сказываются на художественной среде, радикализируя ее. Потому что художнику, который в жизни не думал о политике, вдруг тоже приходится ставить перед собой эти вопросы. У нас же все художники были левые, а сейчас, поглядев на это все, они куда-то спрятались. Одно дело быть левым в буржуазном государстве. Другое дело — в государстве, которое само не знает, какое оно.