Автор знаменитого «Разорванного кольца» Константин Симун уже 25 лет живет в США, где от монументальных форм перешел к реди-мейду. В Петербург скульптор приехал для участия в проекте Петра Белого «Как что».

Я — ребенок войны. Когда началась блокада, меня эвакуировали в детский дом в Кировской области. Я был маленький, курчавый и мечтал снова оказаться в Ленинграде. Помню, мы возвращались в товарном вагоне, я смотрел на силуэт города и думал, как он невероятно красив. Уже потом, когда после школы я учился в Таллинне, у меня все болело, мне было физически тяжело без Ленинграда. Раз в месяц я приезжал на Балтийский вокзал, чтобы просто постоять даже не на Дворцовой площади — у Обводного. После этого я снова мог прожить в Таллинне месяц.

Вкус к рисованию у меня появился в детском доме. Там был такой Гена Старовойтов, на три года старше меня. Он здорово рисовал матросов в расклешенных брюках. Воспитательницы, молодые девушки, брали у него эти рисунки и вышивали их, потому что все матросы были на фронте. И он не позволял смотреть, как он рисует. Только после того, как я давал ему какой-нибудь бутерброд, он показывал. Сейчас это был бы нормальный бизнес: хочешь научиться — плати. Когда я приехал в Ленинград, то пошел во Дворец пионеров поступать. Конечно, на живопись — я и не знал тогда, что есть какая-то скульптура. Сдал экзамен. Мне дали листочек с номером комнаты и временем, когда нужно приходить на занятия. И я его потерял. Вернулся обратно во Дворец пионеров и стал открывать каждую дверь. Открываю — а там лепят. Учительница, Валентина Васильевна Китайгородская, говорит: «Чего стоишь, заходи». Дала мне глину и так я там и остался. Мне было одиннадцать лет.

Мой отец большую часть жизни сидел в тюрьме. Мама была бухгалтером и прожила тяжелую жизнь, с тремя детьми на руках. Она была удивительная. Есть такая песенка у черных: I love my mom, but my mom sometimes is tough. Вот я не помню, чтобы мама была tough. Она помогла мне перевестись из Таллина в Ленинградский институт живописи, скульптуры и архитектуры имени Репина. Там я сначала себя сдерживал, как жеребца какого-то. А потом стал делать то, что чувствую. Мои работы были не похожими ни на чьи. И меня выгнали с четвертого курса с формулировкой «за упорное нежелание следовать школе в работе над этюдами» — вот такой у меня диплом. А потом мама помогла мне купить мастерскую. Умер скульптор Леонид Шервуд, его потомки продавали мастерскую на Брюсовской улице. Мама где-то достала денег и лет через десять я их отдал. Когда я уехал в Америку, мастерская сгорела и до сих пор стоит в руинах.

В 1950-х Союз художников противопоставлял себя Академии художеств. Поэтому когда меня выгнали из Академии, я пошел в Союз художников на секцию скульптуры. Председателем секции была Вера Васильевна Исаева, коммунистка в таких выразительных гольфах, удивительной честности человек— ее монумент «Родина-мать» стоит на Пискаревском мемориальном кладбище. Меня тогда очень интересовал мрамор, я мечтал сделать из него хотя бы портрет. Но мой учитель Крестовский к дефицитному материалу меня не подпускал. Я взял денег у мамы и купил мрамор у знакомого студента за 250 рублей. Как-то мне стала позировать театральная актриса Нина Мамаева, и я вылепил ее бюст. Крестовскому работа понравилась, он предложил мне ее выставить. «Вы же мне мрамор не дали», — говорю. А он отвечает: «Да кто же знал, что ты такое вылепишь!» А я все равно отказался. И эта работа в 1957 году пошла на конкурс в Москву, где получила первую премию на VI Всемирном фестивале молодежи и студентов.

Идея монумента «Дорога жизни» появилась мгновенно. Однажды я явился в Калининский исполком и нас с архитектором Филипповым отвезли на Ладогу в Коккорево. Там была потрясающая дорога из булыжников, цветных и красивых, которую потом закатали в асфальт какие-то идиоты. Вышел Филиппов, встал посреди дороги и изобразил в воздухе дугу. В тот же вечер я сделал модель, позвонил архитектору. Он приехал, ему понравилось. Я сделал еще одну модель, отлил ее из бронзы, она в Русском музее сейчас.

Я не знаю другого символа, кроме «Разорванного кольца», который бы так часто тиражировался в связи с блокадой. Весь Невский проспект был увешан фотографиями «Разорванного кольца». Но нигде не было моей фамилии. Мне говорили, что скульптура сделана «на общественных началах». Вот я всю жизнь думаю, что же это такое — на общественных началах? Екатерина Андреева из Русского музея написала статью об этой работе — что ее не могли сделать двое. Конечно, она из одной души. Никакого официального признания «Разорванное кольцо» мне не принесло, кроме неприятностей. Я иногда чувствую даже какую-то неприязнь, на грани ненависти, что это я сделал. Потому что понимаю — им хотелось бы, чтобы это был не я. Может быть, это связано с моей национальностью?

В Америку я уехал поздно, в 1988 году. У меня был сын, он уехал раньше. Он был очень талантливый: рисовал, лепил, но там он стал программистом и зарабатывал хорошо. Тогда ведь если ты уезжал на запад, это было путешествие в один конец. Мы очень много писали писем с просьбой повидаться. Не пускали. А потом пришла телеграмма, что сына уже нет. Мы с женой и младшей дочерью поехали на похороны. Девчонка маленькая осталась, внучка моя, ее хотели отдать в чужой дом. Мы решили отстоять внучку, начались суды. И когда получили foster parents (права на опекунство— прим. ART1), то не могли из Бостона даже в Нью-Йорк поехать, о России нечего и говорить. По-английски я не знал ничего, кроме гуд бай, май бэби. Постепенно слова прилепились, я стал разговаривать. А писать письма до сих пор не могу.

В США я отошел от камня и мрамора. С сыном я не поехал в Штаты, потому что моя работа была связана с Ленинградом. Когда сына не стало, стало неважно, где жить и из чего ваять. Я хорошо помню момент: иду я по Бостону, по какой-то роуд. Еще бумаг даже не было на жительство. И вдруг понимаю, что с помойки на меня глядит множество разных лиц. Это были не люди, а пластиковые бутылки. Я их взял, принес домой и стал с ними работать. Увлекся ими и сейчас продолжаю этим заниматься. В Союзе я ничего подобного не делал. Эти бутылки — удивительные. Емкость, которую можно кинуть и она не разобьется, не то что античная амфора. Бутылка впитала все формы, и если приглядеться, то можно увидеть и Ренессанс, и африканское искусство.

Главное отличие Америки от России в том, что там есть insurance. Жизнь человека там чего-то стоит, причем в буквальном смысле. Здесь никакого insurance нет. И так было всегда — и при советской власти, и при Суворове. Дело не во власти, а в том, что таков стиль этого скопления народа. Америка — замечательная страна. Там прекрасно относятся к детям, инвалидам. И ко мне все очень хорошо относятся, хотя у меня нет ни медали, ни ордена. Но внутри иногда становится очень одиноко. В Америке я сочинил такую фразу: trash of treasure — that is the question. Так и живешь: сначала treasure, а через минуту — trash.