Михаил Овчинников, самый молодой директор музея в Петербурге, возглавляет "Эрарту", самый большой негосударственный музей в стране. Базируясь на живописи ленинградских художников-нонконформистов, его собрание расширяется за счет работ, которые создаются далеко за пределами Петербурга и Москвы. За три года Овчинников вполне добился того, что люди, далекие от арт-тусовки, стали воспринимать современное искусство как нормальную и необходимую часть своей жизни.

mihail-ovchinnikov-erarta Михаил Овчинников

Вадим Чернов. Михаил, расскажите, как становятся директором музея?

Михаил Овчинников. Я вырос в художественной среде, мой отец — художник Владимир Овчинников. Хорошо помню неофициальные выставки в ЛДМ 1980-81 годов, куда меня, четырехлетнего, водили родители и я с ужасом смотрел на работы Игоря Журкова. Но дело, конечно, не в выставках, а в атмосфере, которая была дома. В то время художники, коллекционеры, дипломаты, западные журналисты очень тесно общались. На тусовки в нашей небольшой квартире в новостройке могло набиться человек сорок и сесть было негде совершенно в буквальном смысле. Дальше была школа, где в старших классах меня порядком испортили, внушив, что у меня есть какие-то выдающиеся гуманитарные способности. Этот миф был быстро развенчан философским факультетом СПбГУ, где в течение первого же семестра я понял, что писать на пятерки школьные сочинения по литературе — далеко не то же самое, что всерьез заниматься современной философией и культурологией. Для меня было большим испытанием встретиться с кругом настоящих интеллектуалов. В то время в университете было возможно все: ни до, ни после он не был таким. Гостями лекций были Сергей Курехин и Глеб Богомолов. На семинарах Александра Секацкого группа «Новые тупые» устраивала не самые приличные перформансы. Затем какое-то время я проучился в Восточно-европейском институте психоанализа, но не видел себя практикующим психоаналитиком, и уже с начала 2000-х стал работать в разных музеях. Начал общаться с художниками, курировать выставки, писать статьи для каталогов. Институциональный вид эти занятия приобрели, когда я начал работать штатным куратором в Творческом союзе художников России.

Владимир Овчинников. "Ангел у телескопа"

ВЧ. А что это за союз?

МО. После знаменитой Бульдозерной выставки 1974 года советская власть решила начать взаимодействие с пластом неофициальной культуры и стала создавать при горкомах секции живописи, куда устремились все левые художники, чтобы получить возможность выставляться. Попутно это спровоцировало раскол в неофициальной среде — радикалы сказали, что ноги их не будет в этих кагэбэшных структурах. И к началу 1980-х эти горкомы стали значимыми институтами, поскольку художники, не имевшие профессионального образования, могли получить хоть какой-то статус, были застрахованы от преследований, имели возможность выполнять госзаказы: оформлять грампластинки или рисовать спичечные этикетки. Многие художники-нонконформисты состояли в этих горкомах. После перестройки было принято решение воссоздать их в виде независимого союза художников — вот это он и есть. А после союза, в 2004 году, я начал работу в издательском проекте «Авангард на Неве», поучаствовал в создании нескольких альбомов, в том числе Евгения Рухина. Для меня это отчасти и семейная история, потому что Рухин, сгоревший в своей мастерской в 32 года, был одним из ближайших друзей моего отца. Одновременно с этим я преподавал в школах и вузах, участвовал в образовательных программах. В 2007 году, когда появился проект «Эрарта», я стал его арт-директором, а в 2010-м возглавил открывшийся музей.

ВЧ. На сайте миссия «Эрарты» обозначена так: «Найти среди современных художников тех, чьи произведения переживут своих создателей и будут восхищать зрителя века спустя». Значит ли это, что коллекция музея — это уже современная классика?

МО. Сейчас мир празднует череду столетних юбилеев, связанных с историей авангарда. С искусством первой половины ХХ века все ясно — это классика. В России недавно отмечали полувековой юбилей: в конце 2012 года исполнилось пятьдесят лет выставке «Новая реальность» в Манеже, организованной группой Белютина, после которой их проклинал Хрущев. Мне кажется, что пятьдесят лет — это минимальный срок, по истечении которого можно начинать подводить итоги. «Эрарта» как раз начинает отсчет своей коллекции с работ художников-нонконформистов 1950-1970-х. Старшее поколение наших художников — это Владлен Гаврильчик, Николай Сажин, Анатолий Басин, Евгений Ухналёв, Владимир Овчинников, Елена Фигурина. Для российского искусства это очень значимые имена. Как это поколение будет резонировать в мировом контексте — вопрос открытый.

Владлен Гаврильчик. "Малыш"

ВЧ. Этих художников знают за пределами России?

МО. В середине 2000-х на рынке неожиданно возрос к ним интерес. Я думаю, у этого явления, кроме экономических, были и более глубокие причины. Недавно я с удивлением узнал от одного куратора, работающего с Ираном и Пакистаном, что там тоже есть современные художники-нонконформисты, которые вдохновляются примером своих предшественников из России. А если говорить о китайском современном искусстве, там ситуация просто зеркальная, вплоть до основных вех: первая разрешенная выставка, закрытая через несколько часов , первый выход художников на улицы с протестом, оттепель после смерти Мао. Сегодня в Пекине нет музея современного искусства, но там есть знаменитое пространство «798» — гигантская фабрика, по площади равная десяти «Винзаводам». Создается впечатление, что историю современного китайского искусства списывали с нашей. Остается только жалеть, что с советскими нонконформистами не случилось того, что сейчас происходит с китайскими художниками, как с тем же Ай Вэйвэем. Понятно, что в 1970-х некоторая моральная поддержка от мирового сообщества русскому искусству была. Приезжали коллекционеры-одиночки, как Нортон Додж, кто-то из художников умудрялся даже делать на Западе выставки. В перестройку приток коллекционеров из-за рубежа возрос — картины Брускина на первом аукционе Sotheby’s в Москве в 1988 году продались за огромные по тем временам деньги. Но второго такого раза уже не было. Очень быстро этот запрос исчерпал себя.

ВЧ. Получается, дело не столько в самом искусстве, сколько в том контексте, который вокруг него возник во времена позднего СССР?

МО. Думаю, да. Это большая тема для хорошей монографии, почему интерес так быстро свернулся. Конечно, на Западе все специалисты знают, что такое московский концептуализм и соц-арт. Но до Ленинграда дело практически не доходит, хотя тут свои герои, не менее самобытные, чем в Москве. Поэтому «Эрарта» как проект, который родился в Петербурге и чья коллекция начиналась здесь, взяла на себя такую миссию — показать это искусство широкому зрителю.

Елена Фигурина. "Икар"

ВЧ. Вы перечислили достаточно известных художников, но в «Эрарте» широко представлены и молодые авторы. По каким критериям они отбираются для коллекции?

МО. Новизна и качество исполнения. На современное искусство сегодня во всем мире существует мода. Для себя я сравниваю ее с модой на рок-музыку в 1960-х. Тысячи молодых людей в Китае, Индии, Бразилии, России хотят быть новыми Дэмиеном Херстом и Трейси Эмин. Выбрать что-то действительно обнадеживающее и перспективное — задача весьма интригующая.

ВЧ. Как производится селекция?

МО. Мы смотрим, насколько активно художник участвует в выставочной и фестивальной деятельности. Поскольку в музее много живописи, требуется определенное мастерство — всегда приятно у молодых концептуально мыслящих людей видеть еще и техническое совершенство. Сочетание серьезного отношения, глубокой мысли и технических навыков — вот основные черты талантливого и многообещающего художника. Убежденность в том, что в современном искусстве все усилия лежат в плоскости концепции, я не разделяю. Философы придумывают концепции гораздо удачнее, а политические активисты — все равно лучшие активисты. Художнику важно оставаться художником.

ВЧ. В конце 2012 года музей обновил экспозицию на всех пяти этажах: неизвестных имен стало больше. Это сознательная позиция?

МО. Мы делаем серьезный акцент на искусстве, которое еще не получило признания: мы готовы инвестировать в него, выставлять его в музее. Один из важных для нас проектов — «Россия в Эрарте». В нем показываем художников, живущих далеко от Петербурга и Москвы. Но известных имен не стало меньше. Просто некоторые работы мы сейчас выставляем в других городах и музеях, как, например, проект «Недвижимость» Александра Дашевского, живопись Владимира Шинкарева, Виталия Пушницкого. Другие приходится демонтировать, как инсталляцию UFO Андрея Рудьева — она занимала весь зал, который нужен нам для временных выставок. Такая же участь, к сожалению, постигла и инсталляцию Петра Белого. Однако, экспозиция пополнилась «звездными» приобретениями: в сентябре 2012 мы купили работу Дмитрия Гутова из серии ICONS, в ноябре инсталляцию Дмитрия Каварги. Очень жду, когда у нас появятся работы Анатолия Осмоловского.

Виталий Пушницкий. "Падшие ангелы №3"

ВЧ. Какая исследовательская работа ведется в музее?

МО. Проект «Россия в Эрарте» — наверное, наш самый серьезный исследовательский проект. Феномен неофициального искусства худо-бедно разработан в Москве и Петербурге. Но Новосибирск, Краснодар, Пермь и многие другие города также обладают большим творческим потенциалом. Их история — огромный неразработанный материал. Лучше всего известны художники, которые принадлежали к какому-то лагерю или течению. А если художник находился где-то между, узнать о нем сложнее всего. Одним из таких гениальных одиночек был Петр Горбань. Он от и до прошел Великую отечественную и всю жизнь прожил в Ставрополе. Интереснейший художник, то самое недостающее звено в истории послевоенного искусства. Его работы лежали мертвым грузом, в плохом состоянии, мы собирали их по знакомым и родственникам. Привезли в Петербург, провели реставрационную работу, издали каталоги с рисунками и живописью, сделали выставку в Цюрихе, а в конце прошлого года — в Краснодаре. И таких личностей по всей России можно найти немало. К примеру, Андрей Поздеев — абстракционист из Красноярска. Ему больше повезло: еще при жизни его работы попали в Московский музей современного искусства, в родном городе есть его фонд. В наших планах — выставка уфимского художника Михаила Назарова. Он, слава богу жив, ему далеко за восемьдесят. С прошлого года куратором проекта стал Владимир Назанский, и теперь выставки из серии «Россия в Эрарте» будут сопровождаться его лекциями.

Петр Горбань. "Автопортрет в мастерской"

ВЧ. В серии «Россия в Эрарте» вы показали искусство Самары, Перми, Ижевска. Какие регионы на очереди?

МО. Уфа. С некоторыми уфимскими художниками мы уже давно работаем. Например, с Ринатом Волигамси, чья персональная выставка прошла в нашей лондонской галерее. Затем покажем Краснодар, там очень активная молодежь: ребята создали собственный некоммерческий выставочный центр, делают там интересные выставки, приглашают лекторов.

ВЧ. «Эрарта» — самый крупный негосударственный музей современного искусства. На какие средства он существует?

МО. Это изначально частные инвестиции. Сейчас мы стараемся работать в плоскости фандрайзинга, стремясь находить партнеров и спонсоров, с которыми у нас могли бы быть общие интересы. Какие-то вещи делаем совместно с городом, который поддерживает наши социальные проекты.

ВЧ. Какую роль в проекте играет Марина Варварина?

МО. Прежде всего, ей принадлежит идея создания «Эрарты». Именно Марина Варварина задала вектор, в котором развивается проект. И философия музея также — во многом ее позиция.

ВЧ. Расскажите о международной деятельности «Эрарты».

МО. Она тоже делится на две части — музей и галереи. Это две разных истории под одной крышей. Есть музей, который ведет международные проекты здесь, выставляет итальянских, немецких, японских художников. И есть сеть коммерческих галерей: Петербург, Лондон, Цюрих, Нью-Йорк, скоро появится еще одна в Гонконге. У каждой свой куратор, он представляет местное художественное сообщество и сам выбирает, кого выставить.

ВЧ. Кто из художников круга «Эрарты» выставляется и продается в зарубежных галереях?

МО. Практически все художники поколения нонконформистов. Также в Лондоне были персональные выставки Ильи Гапонова, Алексея Чижова, Рината Волигамси. В Нью-Йорке выставлялся Александр Косенков из Новосибирска, Павел Беляев из Костромы, Олег Бугровский и Ольга Буева из Липецка. Первую выставку в Цюрихе курировал я: была попытка показать основные пластические и философские идеи русского авангарда, воплощенные современными авторами. Среди них были художники группы Владимира Стерлигова: Геннадий Зубков, Светлана Цвиркунова, Татьяна Туличева. Там же мы показали серию работ Андрея Чежина, посвященную интерпретации идей кубизма и супрематизма, и знаменитых красных человечков Андрея Люблинского, образ которых связан с философией и пластикой конструктивизма.

Ринат Волигамси. "Большая медведица"

ВЧ. Какая часть собрания музея выставлена?

МО. В собрании около двух тысяч единиц, включая большой фонд графики и более ста работ из керамики. А в экспозиции находится около пятисот экспонатов. После ее частичной смены мы выставили несколько работ, которые я считаю очень важными — например, инсталляцию Дмитрия Каварги «Модель биполярной активности», которая преобразует биотоки человека в музыку. Еще мы хотим сделать зал, посвященный сайенс-арту, идеологически он нам очень близок. Авангард и современное искусство во многом критичны, а сайенс-арт как результат сотрудничества концептуальных художников и ученых — это поиск позитивного основания в искусстве и хороший задел на будущее.

ВЧ. Как раз за «позитив» «Эрарту» часто критикуют. В том смысле, что в Эрмитаже люди приобщаются к искусству «по серьезному», а у вас — развлекаясь.

МО. Наша задача состоит в том, чтобы люди, придя в музей, почувствовали родство с творческим процессом. Слова Бойса о том, что каждый человек — художник, — это наш девиз. Поэтому все акции и мероприятия рассчитаны на эмоциональное подключение людей. «Эрарта» — это история не про коллекционирование голубых фишек, а про работу с широким зрителем. Мы хотим добиться того, чтобы музей современного искусства перестал быть местом, понятным только для арт-тусовки. Чтобы публика начала воспринимать современное искусство как нормальную и необходимую часть своей жизни.

ВЧ. Какие еще упреки вы слышите от арт-тусовки?

МО. Полноценной институциональной критики я не слышал. Упреки со стороны художественного сообщества — это другая история, ведь художники в данном случае выступают заинтересованными лицами. Но мне кажется, «Эрарта» многое делает для того, чтобы разные художники имели возможность высказывания.