Директор Государственного Русского музея Владимир Гусев о современном искусстве и архитектуре в Санкт-Петербурге, о меценатстве и дизайне в эксклюзивном интервью ART1.

2013_03_22_Gusev_2

О современном искусстве

Митя Харшак: Владимир Александрович, существует определенный бренд Петербурга как культурной столицы. Он формируется, безусловно, Русским музеем, Эрмитажем, Мариинским театром. Но все эти институции уже в почтенном возрасте. Может ли, на ваш взгляд, наш город предложить новый актуальный бренд в сфере искусства? Можем ли мы быть культурной столицей не только в классическом понимании?

Владимир Гусев: Если говорить о современном искусстве, Русский музей всегда активно с ним работал. Начиная с русского авангарда, с Казимира Малевича, который сначала называл музей кладбищем для искусства, а потом в подвале Михайловского дворца получил лабораторию и работал здесь, когда его отовсюду выгнали. И основная часть коллекции авангарда — это пример самоидентификации художников-авангардистов, которую они собрали для Музея художественной культуры. Потом они быстро перессорились: кому висеть на главной стене, кому нет, пригласили большевиков, которые всех разогнали и всю коллекцию передали в Русский музей, поэтому она и сохранилась. Потом были выставки, и отделение Новейших течений, которое возглавлял Николай Пунин, идеолог русского авангарда.

Когда-то эта работа становилась почти подпольной, потом с началом Перестройки мы возобновили отдел Новейших течений и активную работу с современным искусством. В свое время наши коллеги из других музеев нас иронично ругали, что, мол, Русский музей ржавым железом занимается. А теперь сверху пошла установка, что современное искусство надо любить, и что если ты его не любишь, то ты не продвинутый, появился другой перекос, и все стали заниматься современным искусством. Но все равно главной территорией развития современного искусства должны быть галереи и выставочные центры.

Музей должен отбирать, что является искусством, а что — политическим жестом. Можно кучу экскрементов объявить произведением и продать за большие деньги — это тоже искусство. Но мы таким искусством не владеем. Музей должен быть одновременно и катализатором развития современного искусства, и отбирать лучшее.

М.Х. То есть музей — это не площадка для экспериментов?

В.Г. Музей может и должен работать с современным искусством, как Русский музей это и делает, но с большой аккуратностью и тщательным выбором. И говоря об установке на современное искусство, надо иметь в виду, что оно очень редко нравится современникам.

М.Х. Как любое новое явление, новое искусство встречает противодействие и отторжение.

В.Г. Функции современного искусства совершенно иные, чем в XIX—XX веках. Изменились не только его социальные функции. Если раньше писали «Один сезон наш бог — Сезанн, другой сезон Ван Гог наш бог», то сегодня все меняется еженедельно. Картина современной художественной жизни настолько пестра, что она должна существовать на современных площадках. Там могут быть и спорные вещи, ведь функция современного искусства — это в том числе эпатаж, провокация, привлечение внимания к тем болезням, которыми болеет общество и само искусство. Мы любим раскачивать лодку. Раньше современное искусство называли формализмом — все надо было уничтожать бульдозерами, а теперь наоборот — всем надо заниматься современным искусством.

М.Х. Вы затронули очень важную тему о взаимодействии художника и общества, художника и власти. Наверняка вы слышали о нападках на выставку Чепменов в Эрмитаже, ситуации вокруг выставки Марата Гельмана Icons, о срыве спектакля «Лолита» в Эрарте. Как вы оцениваете сложившуюся в городе ситуацию, когда такие события становятся возможными и современное искусство встречает столь активное противодействие?

В.Г. Эти события нельзя отнести к культурной жизни, которая изначально противостоит агрессии, террору. Вопросы искусства и культуры не решаются на митингах и площадях, не решаются казачьими нагайками или индивидуальным террором. Художник имеет право на жест с политическим и социальным подтекстом, но он должен задумываться, ради чего он работает. Но, повторю, культура должна противостоять агрессии. Тот же Гельман сказал: раньше люди приходили и говорили о «Черном квадрате» — «Чего особенного, я тоже так могу!», а теперь они реагируют так: «Ух ты, я тоже так могу! А я часом не художник?»

М.Х. Изменилась парадигма восприятия искусства?

В.Г. Скоро будет выставка Шемякина — он извлекает сюжеты из случайных пятен, но не потому, что его интересуют какие-то подтеки на асфальте. Можно вспомнить Да Винчи, который мог почерпнуть сюжет из пятна штукатурки, или Ахматову: «когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда». Человек должен видеть не только контуры собачки в облачках, но искать какую-то гармонию вокруг себя.

О современной архитектуре в Санкт-Петербурге

М.Х. Меня очень волнует тема петербургской архитектуры. Есть господствующая консервативная точка зрения, что исторический центр СПб — сложившаяся среда, которую нельзя трогать. Какова ваша точка зрения?

В.Г. Что касается архитектуры, в Русском музее все в порядке. Итальянские и российские архитекторы постарались.

М.Х. А если смотреть на город в целом?

В.Г. В городе в целом та же ситуация. С историческим центром все в порядке. Что касается спальных районов, об архитектуре там говорить не приходится, ее там просто нет. Архитектурный исторический центр в меньшей степени изуродовали, чем некоторые другие крупные города. Он очень хорошо сохранился. Чтобы его изуродовать, нужно еще очень постараться. Но что касается городского дизайна, дела идут гораздо хуже. Надо определить общую рекламную политику в городе. Меня, например, никогда не пугало большое количество вывесок на старых фотографиях живого Невского проспекта. Гораздо больший ущерб наносят гигантские баннеры, которые перекрывают полнеба и закрывают половину перспективы. Эти проблемы, актуальны и для Русского музея. Империю мы завоевали — хорошо, действительно большие территории. Сегодня Русский музей обладает территорией, близкой к территории Ватикана. Только у нас нет гвардии со своей формой. Сейчас мне звонили, предлагали Русскому музею повоевать еще за здание на Конюшенной площади, но я отказался. Завоевывать новые территории и создавать империи — интересная и увлекательная авантюра, но мы знаем, как болезненно империи рушатся. Поэтому надо обустраивать имеющуюся территорию. Мы хотим внести свой вклад в решение этой проблемы в масштабах города. Наша задача сегодня — привести в соответствие с современной ситуацией завоеванные нами пространства, от табличек на входе до крупноформатной рекламы. Мы хотим более агрессивного присутствия музея в городском пространстве. И здесь не обойтись без хороших грамотных дизайнерских решений.

М.Х. И все же, что вы думаете о современной застройке в историческом центре?

В.Г. В России огромное количество памятников, которые якобы охраняются законом. На дворянские усадьбы вешают металлические таблички. Таблички висят, а памятники превращаются в руины. Мы боимся передать что-то в частные руки, боимся притронуться, боимся общественности. Из-за этого разрушаются ценные исторические здания. Конечно, какие-то вкрапления современной архитектуры должны появляться. Это во всем мире происходит. Если так охранять все на свете, надо бы снести весь Петербург и оставить мызу шведского полковника, которую когда-то разрушили, чтобы построить деревянный дворец Петра Первого. Город должен жить и развиваться, и нечего ждать, что возродится линия барокко. Отойдите подальше от центральных улиц и загляните во дворы — там все в жутком состоянии.

Мы почему-то боимся, что появятся новые архитектурные доминанты. Другое дело, что я не сторонник конкретно башни Газпрома — меня хоть озолоти, я не полезу на сотый этаж, который будет раскачиваться.

М.Х. Но сейчас башню вынесли в Лахту.

В.Г. Все говорили, что будут рабочие места. Вы ее на землю положите — будут вам рабочие места. Это стремление забираться ввысь мне не любо.

М.Х. Ну, стремление забираться ввысь — это определенная декларация статуса крупнейшей российской компании. Эта архитектура во многом идеологична.

В.Г. И во многом это пережиток советского времени — понимание величия как величины, большое значит великое. Это неверно.

О дизайне и электронном музее

М.Х. Во многих музеях мира, в MOMA или Центре Помпиду, существуют коллекции дизайна. Коллекция графического дизайна — плакаты, — есть и в Русском музее. Но каково ваше отношение к вещам предметного мира, которые сошли с конвейера, но при этом несут в себе и идеологию, и отпечаток своего времени? Если говорить о европейском контексте, то это, например, вещи Баухауса 1920—1930-х годов, послевоенные работы скандинавских дизайнеров или итальянский дизайн семидесятых-восьмидесятых. Почему в Русском музее не существует такого направления и может ли оно появиться в ближайшем будущем?

В.Г. Не исключаю, что оно может появиться. Появилась же у нас выставка японского фарфора. И это было не декоративно-прикладное искусство, а именно конвейерное, то, что в японских ресторанчиках используется. Мы провели с японцами такую выставку, и коллекция осталась у нас. И у нас есть коллекция вывесок. Это все материал очень интересный, но вот не доходят как-то руки.

М.Х. Вывеска — это все же штучные вещи. Пылесос 1960-х годов или кофеварка или кресло дизайнеров-конструктивистов — тоже искусство, которое уже сейчас может музеефицироваться. И есть огромный пласт графдизайна, который тоже был в определенной степени отражением времени. Для меня как дизайнера это волнительный и страшно интересный вопрос.

В.Г. Это то, над чем стоит задуматься. Я не хочу устанавливать какие-то ведомственные перегородки, но этот пласт материальной культуры, на мой взгляд, интереснее для Музея Истории Санкт-Петербурга. Речь идет о совсем других принципах хранения и реставрации.

М.Х. А что касается мультимедийного искусства?

В.Г. Это тоже надо начинать.

М.Х. Но это может быть реализовано в рамках отдела Новейших течений?

В.Г. И в рамках нашего отдела виртуальных электронных филиалов. Могут быть и электронные выставки. Мы открыли 117-й электронный филиал в Кронштадте. А в декабре в Антарктиде второй электронный филиал откроем. В прошлом декабре я там был. Там могут быть выставки в виртуальном формате и игровые программы для детей.

М.Х. Про детей я тоже хочу спросить как молодой отец. Музей — это, безусловно, еще и образовательное учреждение. Каким образом строятся интерактивные образовательные программы для юных посетителей?

В.Г. В конце весны мы откроем два павильона Кордегардии, входящие в комплекс Михайловского замка и Восточный павильон. Там уже сейчас существует музей детского творчества, музейной педагогики и дистанционного образования. Он прекрасно оснащен на деньги фонда Ельцина системой видео-конференц-связи и мультимедийным оборудованием. Мы проводим там работу с российскими школами и педагогами, у нас есть республиканский центр музейной педагогики. Работает арт-терапия для детей с ограниченными возможностями. Этот павильон становится центром развития детского творчества и дистанционного электронного образования. В Западном павильоне будет электронный Русский музей. На деньги спонсоров мы отреставрировали эти павильоны, приобрели оборудование. Одна из задач — не назидательно, не запретами, но как-то вытеснять те игры, где стоит задача пролить побольше крови, чтобы победить. На их место должны прийти игры, связанные с искусством. И мы уже делаем такие.

О деньгах

М.Х. Музей — учреждение бюджетное. Как вы думаете, должен ли музей стремиться самостоятельно зарабатывать деньги, и должен ли музей конкурировать с кинотеатром или торговым центром за свободное время людей? Каков ваш лозунг: «Искусство — в массы» или «За элитарное искусство»?

В.Г. Лозунг, который идет из Министерства финансов и через Минкульт сводится к тому, что музей — это сфера услуг, как прачечная или баня, неверен. Это такая дискредитация и профессии, и музея. Мы действительно пережили музейный бум несколько лет назад. Мы много свобод получили, когда была Перестройка. Реформы были тяжелые, но такую страну попробуй реформируй. Но все эти свободы пошли нам на пользу, именно благодаря им мы превратились в то, можно назвать «империей» или музейным «жемчужным ожерельем». Но единственная свобода, от которой мы отказываемся, это свобода от бюджетного финансирования. Огромные деньги уходят на реставрацию тех зданий и территорий, которые мы получаем в ужасающем состоянии. Пятнадцать лет назад, когда мы готовились к столетию Русского музея в 1998 году, у нас была «Программа возрождения». Сейчас она уже завершается. Там был такой тезис: «На один рубль входной платы девять рублей должны быть заработаны самостоятельно» — за счет сервиса, лицензионных услуг, сувенирной торговли. Мы переживаем сейчас то, что европейские и американские музеи пережили 50-60 лет назад, когда государство сказало, что не может содержать такие институции, и надо зарабатывать самим. Я проходил стажировку и в MOMA, и в «Метрополитен», и там усвоил, что музей должен самостоятельно добывать себе финансирование. Но поскольку многие из российских капиталистов сидят или спасаются за границей, у нас нет таких капиталов, которые доступны американским музеям.

М.Х. Может быть, капиталы есть, но нет традиции благотворительности?

В.Г. Как раз традиция-то есть, и мы впереди Америки и планеты всей были в конце XIX — начале XX века.

М.Х. Но потом-то традиция была прервана.

В.Г. Эту традицию надо возрождать, надо принимать законы о меценатстве. А такого количества музеев, как в российской провинции (провинция в данном случае — хорошее слово), нет ни в одной стране. Предприниматели, купцы, промышленники: Кокорев — замечательный купец, Плюшкин — почетный гражданин Пскова, собравший миллионную коллекцию, — все эти «новые русские» из конца XIX — начала XX века дарили искусство. Создавались замечательные музеи и оперы. Мамонтов, Морозов, тот же Третьяков и другие. В Петербурге был первый русский музеум Павла Петровича Свиньина, а в Москве — Кокорева, которого называли министром финансов без портфеля и без образования, — удивительный человек был. Но сейчас нужно время, чтобы нарос класс, который был истреблен в начале XX столетия, и появились те капиталы, на проценты от которых музеи смогли бы жить. Сейчас есть такие капиталы, то нет понимания, что нужно вкладывать в культуру, что это — та же безопасность. Те, над чьими малиновыми пиджаками мы посмеивались, отправляют детей учиться в Оксфорд. Процесс идет, но нужно время. Мы стараемся зарабатывать. Если не девять рублей на один рубль, то к пяти-шести мы приближаемся. На носу открытие интернет-магазина, но для его успешной работы должна хорошо работать Почта России.

М.Х. О заработке музея на входной плате. Это лично касается всех, кто принимает гостей. Вот мы идем в музей с иностранными друзьями, а плата дифференцированная для иностранцев и россиян. Я лично испытываю чувство стыда за подобную ситуацию.

В.Г. Ну, это идиотизм. Сейчас я стараюсь бороться с этим, чтобы не хватали за рукав и не проверяли паспорта. А вообще-то, честно сказать, мы не очень много получаем с этого. Так что разная цена за входные билеты должна отмереть. Но к вопросу о цене билета. Сейчас открыли выставку в Брюсселе «Кандинский и Россия». В основном, это собрание «Русского музея». Знаете, сколько входная плата?

М.Х. Ну, двенадцать евро.

В.Г. Сорок! Когда мы узнали, мы обалдели! Хотя нормальная цена европейского музейного билета 8—12 евро. Еще, конечно, по сравнению с Санкт-Петербургом и Москвой платежеспособность других регионов значительно ниже, поэтому доводить цены до европейского уровня нельзя. Иначе Русский музей потеряет посетителей.

И напоследок

М.Х. А какие музеи и галереи вы посещаете сами?

В.Г. Раньше — многие. Особенно во время стажировки за границей. И в частных был, и в государственных.

М.Х. А в Санкт-Петербурге?

В.Г. Как говорил товарищ Ленин: «По вопросам современного искусства обратитесь к товарищу Луначарскому». Так и у нас есть товарищ Боровский, который работает с современным искусством. Я уже не успеваю за всем следить.