Музыкальный критик и культуртрегер Артемий Троицкий рассказал ART1 о своем собирательстве искусства.

Митя Харшак. Артемий, меня интересует тема современного искусства. А вы обладатель значительной коллекции, о ней и хотелось бы поговорить. В одном из ваших интервью я читал, что собрание возникло достаточно спонтанно — с подарков ваших друзей, а потом вы начали пополнять его осознанно. Расскажите, с чего оно началось, на каком фундаменте строилось.

Артемий Троицкий. Началось все с пьянства и строилось на фундаменте приятельских отношений. В конце шестидесятых — начале семидесятых годов подпольные музыканты и художники варились в одном котле. У меня было много друзей среди тогдашних юных художников: «Мухоморы», «Коллективные действия», всякие молодые хулиганы-концептуалисты — Свен Гундлах, Никита Алексеев, Костя Звездочетов и другие. Мы дружили, проводили вместе время. Я был человеком менее пьющим, чем многие, а поскольку иногда у меня водились какие-то деньги, я помогал товарищам художникам материально. Еще я был главным снабженцем по части новой музыки, и иногда приносил им новые пластинки. И в качестве товарообмена мне перепадали их работы. Я никогда не придавал этому значения: многие из них вообще пропали. Куда-то делись даже некоторые работы Кабакова — он был моим старшим товарищем, как и все лианозовцы.

Я относился к этому максимально несерьезно, в результате чего некоторого количества арт-объектов, по всей видимости, представляющих большую ценность, просто лишился, в том числе и в результате всяких переездов. Но что-то сохранилось. Крестной матерью своей коллекционерской деятельности я считаю Ольгу Остерберг. Она первая, побывав на одной из моих московских квартир, обратила внимание на то, что развешено по стенам. Там были как раз Кабаков, Гундлах, из питерской тусовки — Тимур Новиков. И Ольга говорит: «Было бы неплохо это все выставить», — а я говорю: «Говно вопрос, если охота — велком». Первая выставка прошла в галерее D137. В те времена она была на Невском проспекте. Это был 2006 или 2007 год. Выставка имела большой успех, после нее я осознал себя коллекционером, стал относиться к делу более серьезно и решил — раз уж пошла такая пьянка, надо свою коллекцию пополнять.

img_1145 Элиза Бэкон. Untitled

М.Х. Пополнение коллекции сегодня происходит системным способом или так же спорадически, как раньше?

А.Т. Гораздо более регулярно, чем раньше, потому что прежде такой задачи вообще не стояло.

М.Х. Вы работаете с галереями или напрямую с художниками? Персона галериста для вас играет какую-то роль?

А.Т. Это зависит. Если речь идет о российских художниках, чаще всего я имею дело с художниками. Большая часть моей коллекции — это иностранные работы, и поскольку мало с кем их художников знаком лично, обшариваю все галереи и покупаю искусство по-честному, за сколько они его продают. Чаще всего это происходит в Америке. Каждый год я выезжаю на длительные американские гастроли — читаю лекции в тамошних университетах: то на восточном побережье, то на западном, то в мидл весте, заносило даже в такие экзотические места типа Аризоны, Теннесси или Индианы. Почти в каждом маленьком городке есть свои галереи, процветает богемная жизнь. В больших городах, разумеется, тоже. Я сделал много покупок в Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Остине, штат Техас. В основном моя коллекция пухнет за счет каких-то зарубежных приобретений. Зарубежьем можно считать и Прибалтику, там я тоже много всего покупаю.

Лерой Элман. Americanism

М.Х. По каким критериям происходит отбор: нравится — не нравится, или есть момент системного изучения?

А.Т. Да, нравится — не нравится. У меня нет даже намека на системное изучение. Более того, для меня это единственная приемлемая позиция. Я совершенно не претендую на то, чтобы иметь искусствоведческий взгляд на все это. С другой стороны, я не считаю себя полным профаном в области искусства, поскольку прочел массу книжек по теории и истории искусства. Но сравнивать свои познания в области музыки и изобразительного искусства я не могу — это совершенно разный уровень. Я себя искусствоведом не считаю и не могу равнять себя с такими крупными экспертами как Витя Мизиано, например. Искусствоведческий подход к коллекционированию мне просто не по зубам. А что касается хитрого инвестиционного подхода.

М.Х. О, это был бы мой следующий вопрос!

А.Т. …типа art banking, я считаю, что это вообще полная глупость и профанация как искусства, так и благородного коллекционерского промысла.

М.Х. Тем не менее частью благородного коллекционерского промысла всегда был обмен между коллекционерами и покупки-продажи внутри этой среды.

А.Т. Я этим до сих пор не занимался. Наверное, потому, что я несерьезный и не профессиональный коллекционер. Продажа и обмен оправданы, если вы исповедуете системный подход к своей коллекции. У меня он спонтанный, интуитивный и эмоциональный. Любая картина, которую я приобрел, мне нравится. С какой стати я буду отдавать эти работы?

img_1146 Джед Фейр. It's go time

М.Х. Любому коллекционеру свойственно тщеславие и гордость за свое собрание, желание показать ее на публике. Кроме той выставки в D137, с которой, как вы говорите, началось более системное собирание искусства, были ли другие публичные показы или квартирники, например?

А.Т. Во-первых, мне не свойственно тщеславие ни в этой, ни в любой другой области. В области изобразительного искусства — тем более. Здесь я профан, неофит, случайный парень, затесавшийся со своим свиным рылом в калашный ряд. Хвастаться — это не про меня. Я с огромным удовольствием показываю свои приобретения друзьям и знакомым, тыкая в предметы, развешенные по стенкам. С другой стороны, у меня часто проходят выставки. Была здоровенная выставка моей коллекции — работ шестьдесят — в московском ЦДХ на антресольном этаже. Были большие выставки в Риге, Таллине, Хельсинки, еще одна в Петербурге года два или три назад в той же D137. Там выставлялись мои американские приобретения. Было аж три выставки во Владивостоке в дружественной галерее «Арка». Сначала мы выставили московскую графику Никиты Алексеева, Саши Джикия и Андрея Ройтера. Потом была фотография, а потом работы, привезенные мной из Америки, Канады и Мексики. Последние года полтора выставок не было, потому что я устал. Все это сопряжено с упаковкой, транспортировкой, распаковкой. Это все головная боль. Никаких денег я за это не получал и если поначалу я получал удовольствие, когда водил всяких иногородних людей и показывал им смешные штучки, то потом мне надоело. Хотя мне постоянно предлагают делать выставки в Киеве, Томске, Казани, Вильнюсе. Малой кровью мне это не удается, а большой кровью — ну его нафиг.

jason taylor Джейсон Тейлор. Doggy swamp

М.Х. Если есть у вас такой азарт собирателя, как вы относитесь к барахолкам и блошиным рынкам? Не заставляют ли сердце биться учащенно винтажные вещи, старый дизайн, рукотворные предметы?

А.Т. Я очень люблю все эти замшелые площадки. Когда я нахожусь в Лондоне, если есть возможность, я обязательно бываю и на Портобелло роуд, и в Кэмдене. Бывал на похожих рынках в других городах. Там есть много забавных вещей, но это не то, что я собираю. Я не собираю антиквариат. Я вообще вещи не очень люблю, старые в том числе. Единственный раз на большом уличном рынке в Мехико я купил картину. Мне дико понравилась одна темная сюрреалистическая вещь, написанная в 1948 году. Я ее купил. Цену сбил в 100 раз. Сначала мне ее хотели продать за 5000 долларов, сбил до 50. Потом я выяснил, что это художник из круга Сикейроса и Риверы: картинка-то кое-чего стоит. Хотя потом реставрация ее обошлась в полторы тысячи долларов, все равно можно считать, что поездку этой покупкой я отбил.

М.Х. У нас в Питере складывается странная история вокруг современного искусства: Чепмены, "Лолита", Icons… Как вы считаете, должно ли искусство волновать широкую общественность или это дело узкого круга профессионалов и причастных?

А.Т. В данном случае речь идет не о поп-искусстве, а о высоком актуальном искусстве. Очень хорошо, если оно проникает в массы. Как правило, массы его игнорируют, в лучшем случае цепляясь за громкие имена типа Уорхола, Баския, Хёрста, Бэнкси. Все остальное проходит мимо. Хорошо, что нетрадиционная для современного искусства публика — казаки, гомофобы, православные — к нему приобщаются. Может, оно что-то сдвинет в их сознании. Если говорить про историю с братками Чепменами, их творчество я не особенно люблю, но у меня вызывает восхищение реакция Бориса Пиотровского. У нас в Москве в подобных ситуациях третьяковские и прочие люди в лучшем случае хранят нейтралитет в духе «авось, пронесет», а в худшем начинают активно прогибаться и подыгрывать этим погромщикам. Пиотровский молодчина, низкий ему от меня поклон. Он повел себя как несгибаемый интеллигент, рыцарь искусства и просто настоящий мужчина. Странно вообще, что все это происходит в Петербурге. Когда это случается в Краснодаре, особого изумления это не вызывает: были там кубанские казаки, по соседству — донские. Вообще публика на юге России всегда отличалась легкой диковатостью. Но в утонченном интеллигентном европейском Питере видеть образцы абсолютного жлобства — это для меня странно.

zacatecas Виктор Хьюго Гонзалес Казарес. Zacatecas

М.Х. Для вас Питер сейчас таким и остается? Вам не кажется, что сейчас ситуация изменилась? Как это выглядит на расстоянии?

А.Т. Я не стану анализировать состояние петербургской культуры, мои знания для этого недостаточны. Но в любом случае Петербург — это не Краснодар. Не буду сравнивать Петербург с Москвой. Это два очень разных города, отчужденных друг от друга. Не буду говорить, какой изысканней, какой актуальней. Петербург — это город, из которого никаким сапогом и валенком не выбьешь генетически и урбанистически заложенный в него культурный код. Я бы на месте петербуржцев спустил Милонова вниз по какой-нибудь сточной речке и пусть он там себе отправляется в близкие ему места.

М.Х. Этого персонажа сложно воспринимать всерьез. Хотя, конечно, результаты его деятельности служат городу плохую службу. Клоун-клоуном, но приняты же инициированные им законы.

А.Т. Ситуация тут должна рассматриваться не с искусствоведческой точки зрения и не с позиции коллективного бессознательного, а с точки зрения политической. Вопрос вот в чем — что в стране главнее: законы религии или светские, законы патриархально-средневековые или современные. То, что сейчас активно навязывается госдумой или охранительными активистами — это русский православный талибан. Есть какое-то количество стран в мире, они мусульманские по большей части, где говорится, что выше закона Аллаха ничего нет. Это главное, а все остальное подверстывается под него. За изображение пророка Мухаммеда можно лишиться головы. То, что предлагает Милонов и коллективное казачье войско — введение этой парадигмы. Православие и непонятно откуда взявшиеся устои, которые давно уже устарели, ставятся во главу угла. При этом получается карикатура, как было на картинке: православие — патриарх Кирилл, самодержавие — Владимир Путин, народность — Света из Иваново. Такие доктрины и в XIX веке были реакционными, а как их рассматривать в сегодняшнем карикатурно-мутантском варианте, и говорить нечего. Но мы с вами сидим и это серьезно обсуждаем. Год назад мы бы об этом не заговорили.

М.Х. Мне бы вообще не хотелось об этом говорить. Но поскольку с их планеты зло вторгается на мою планету, приходится и это тоже обсуждать.

А.Т. Повесть Сорокина «День опричника», которая еще год назад воспринималась как какая-то антиутопия и фантасмагория, сейчас действительно читается как газета «Московский комсомолец».

М.Х. Разговор о возвращении патриотизма и исконных русских ценностей для Питера актуален и с точки зрения архитектуры. Здесь историческая застройка сохраняется в достаточно пристойном виде. Питер, имея свой сформировавшийся архитектурный центр, стоит в одном ряду с другими европейскими столицами. Должна ли появляться в таких городах актуальная современная архитектура?

А.Т. Я не эксперт в этом вопросе. Делать из больших пространств большого города законсервированный музей не стоит. Я не буду брать исключительные случаи типа Венеции, там особо не размахнешься. В Питере, Праге, Париже есть гомогенная историческая застройка. Она занимает основательные пространства. Поддерживать ее абсолютную девственность скучно, непродуктивно, практически невозможно. Это все вопрос таланта архитекторов, городских планировщиков, художественного вкуса и тех, и других. Я не исключаю, что в центре Питера можно возводить новые дома, они не будут суперорганично вписываться, но будут интересно, недико восприниматься в контексте исторической застройки. Имеются примеры в Париже, Лондоне, Барселоне, Амстердаме. Этих построек не должно быть много, они не должны доминировать. Но они имеют право на существование.

img_1148 Дерек Уэлш. Gastronormous

М.Х. С каким чувством приезжаете в Питер, и где нравится бывать?

А.Т. У меня очень долгие и сложные отношения с Петербургом. Я не слепой обожатель этого города. Были разные периоды. Это связано не столько с городом и городским пейзажем, но больше с событиями, которые происходили здесь со мной и моими друзьями. Было время, когда я боялся ехать в Питер. Меня от него воротило. Это было связано с тем, что в конце 1980-х — начале 1990-х годов один за другим погибли несколько моих ближайших питерских друзей: Башлачев, Цой, Майк, Дюша Романов, Курехин. Я стал воспринимать Питер как какой-то факинг колумбарий. И город у меня ассоциировался с похоронами, поминками, беспробудным пьянством и рыдающими вдовами. Я надолго перестал сюда ездить. Всю вторую половину 1990-х я в Питере вообще не показывался. Снова начал тут бывать в начале нулевых. Сейчас я приезжаю сюда с большим удовольствием просто потому, что он нравится мне гораздо больше, чем Москва. Из Москвы мы с моей семьей сбежали. Мы живем в лесу под Звенигородом в 55 километрах от города. Езжу я в Москву только по необходимости и вылетаю оттуда как пробка из бутылки с чувством огромного облегчения и ветерок дует мне в спину и я думаю: «слава богу». Москва стала городом чудовищным. Может, есть в мире города еще хуже, чем Москва, но она в состоянии бороться за звание почетного готэм-сити современности. При том, что делаются в Петербурге определенные шаги в плане безвкуснейшей современной застройки — я имею в виду район Невского, улицу Восстания. Но, как вы прекрасно знаете, это детский лепет по сравнению с Москвой. Вам очень повезло. Лужков реально уничтожил Москву. Не только в архитектурном отношении. Он уничтожил дух города. Я коренной Москвич. Я был там как рыба в воде и прекрасно чувствовал себя в городе. Последние лет семь-восемь я ощущаю враждебность Москвы. Это чужой мне город. В Питере я этого не ощущаю. Городской дух отсюда еще не выветрился, слава богу. И матричного ужаса, как в Москве, тут нет.

М.Х. В каких еще городах вы себя хорошо ощущаете?

А.Т. Я легко адаптируюсь к любым обстоятельствам. Москва — это исключение. Еще в Мехико-сити мне было плохо, ужасный город. В большинстве других городов, в том числе и российских, чувствую себя прекрасно. Из наших мне не нравится Екатеринбург. А Нижний Новгород, Ярославль я просто обожаю.