Когда я пришел брать интервью у Семена Михайловского, он принимал в своем кабинете группу студентов из дружественной латвийской Академии художеств и рассказывал им разные байки: «Когда я занял ректорский кабинет, мне достались в наследство несколько телефонных аппаратов. Среди них был даже не работающий телефон спецсвязи. А еще, когда я начал исследовать внутренности стола, обнаружил там прорезиненный костюм химзащиты. Я спросил у предыдущего ректора, но он, как видно, вообще не пользовался письменным столом. Потом пошел к тому, кто был до него, – Олегу Аркадьевичу Еремееву. И выяснилось, что в случае ядерной войны я должен облачиться в эти одежды. Но как мне об этом сообщат, непонятно – ведь телефон спецсвязи не работает». И еще много всего занятного рассказывал. А потом мы сели поговорить уже вдвоем.

1_mg_0887Митя Харшак. Семен Ильич, вот вы только что рассказывали студентам о том, что академия переживала разные времена – были периоды расцвета и упадка. А на каком этапе академия находится сейчас?

Семен Михайловский. Немереные амбиции – это тяжелое наследство. К сожалению, много людей, которые считают, что все у нас отлично и не надо ничего менять. Оттого мы стараемся идти на компромисс и не проводить болезненные реформы.

М.Х. А каков вектор изменений?

С.М. Мы можем и должны быть интегрированы в новое социальное пространство. Мы можем и должны научиться цивилизованно коммуницировать с миром. Союз художников некогда был всемогущей организацией, там занимались распределением заказов, мастерских и путевок и под звон бокалов вершили судьбу художников. А сегодня какова миссия этой организации? По сути, это клуб, не более того. Ориентироваться на это сообщество не всегда возможно и не всегда правильно. Хотя многие достойнейшие люди ведут общественную работу в этой организации.

М.Х. Союз художников сейчас вообще не имеет отношения к современному арт-рынку, который формируется в галерейном пространстве. Я знаком со многими выпускниками академии. Они получают диплом художника и оказываются в растерянности: не понимают, как функционировать на современном арт-рынке, как конкурировать и, в конечном итоге, как зарабатывать с помощью искусства.

С.М. Академическая система предполагает фундаментальное художественное образование. Но мы должны учить художников не только грамотно писать, рисовать, проектировать, гравировать, лепить, но еще и мыслить. Как художника научить мыслить в классических категориях – это проблема.

М.Х. С факультета архитектуры выходят более продвинутые ребята. И они почти стопроцентно востребованы и трудоустроены – либо в крупных архитектурных мастерских, либо заводят частную практику.

С.М. Это правда. Архитекторы по определению более прагматичны, чем художники. Сейчас академическая школа на словах следует традициям, а на деле не всегда. Из прошлого ушли, а к будущему не пришли. Более того, страшимся будущего. Как только ты сдвигаешься и пытаешься сесть сразу на два стула, то неизбежно оказываешься между ними. Мы подчас петляем в неопределенности. А студенты эту неопределенность чувствуют.

М.Х. Декларируя консервативную академическую позицию в художественном образовании, что вы думаете о современной застройке в центре Петербурга? В этом вопросе есть крайне консервативная точка зрения: все накрыть стеклянным колпаком, ничего не трогать.

С.М. Архитектура отражает общественные настроения. Не может возникнуть архитектура там, где она не востребована, где нет ее понимания. У современной архитектуры в Петербурге нет адептов, готовых аргументированно, убедительно ее поддерживать. Нет сильных влиятельных людей, готовых заниматься ее продвижением. Никто не связывает надежд с архитектурой, преобразующей городской ландшафт. Этот вопрос вообще не стоит на повестке дня. А когда нет поддержки и понимания, ничего сколько-нибудь значимого в ближайшем будущем построено быть не может.

М.Х. Что же делать? Звать варягов? Позвали – Доминик Перро выиграл конкурс...

С.М. Проект Перро, победивший на международном конкурсе Мариинского театра, мне и тогда не нравился, и сегодня не нравится. Может, он эффектный внешне, но это легкомысленная (не легковесная, а легкомысленная) французская бижутерия. Вообще дискуссии вокруг этого конкурса не получилось, потому что не было полярных позиций, скажем Рэма Колхааса и Леона Крие. Почему выбрали именно Доминика Перро? Те, кто выбирал, они вообще видели, что он строит? Но проект Доминика Перро не состоялся, а состоялось то, что мы сейчас видим. Когда сняли леса, все стали крепко высказываться. Подключился даже директор Эрмитажа.

М.Х. И назвал Мариинку-2 градостроительной ошибкой.

С.М. Я очень уважаю Михаила Борисовича, но то, что мы видим в Главном штабе, – это, по сути, то же самое, что Мариинка-2, но внутри. По характеру архитектуры это одно и то же.

Охранительную позицию Сокурова я не разделяю. Почему нужно с таким жаром, с такой страстью обсуждать руины дома Рогова? Удивителен сам спор, который ведется не вокруг архитектуры, а вокруг того, что этот дом видел Пушкин. Но (возможно и наверняка) его видел Бенкендорф. Депутаты, общественные деятели работают на медиа. Сейчас там вообще пустырь, и мало кого занимает, что там будет. Дело в том, что люди сделали своей профессией обсуждение памятников Петербурга. В Петербурге очень сильна эта тенденция.

М.Х. Где та точка невозврата, после которой Петербург заканчивается? Есть точка зрения, например, что до 1955 года в Петербурге-Ленинграде все было хорошо. А все, что потом, охранять как бы и не стоит. Но в том же 1913 году могли сказать, что до 1861-го все было хорошо, а потом пошло черт знает что.

С.М. Ну да. Я считаю, что должно быть экспертное сообщество, которое возьмет на себя всю ответственность за происходящее. Эти люди должны понимать, что городу надо развиваться. Те, кто занимается охраной, сохранением, – это важная группа, и хорошо, что она есть. Но где-то надо реконструировать, где-то строить, где-то охранять. Надо признать, что Петербург некомфортный, не ухоженный город.

М.Х. Он не ориентирован на человека. Я читал исследования, где сказано, что Питер – город одноразового посещения. В Париж, Венецию, Рим можно ездить бесконечно, каждый раз открывая что-то новое. К нам приезжают, смотрят Дворцовую площадь, Эрмитаж, Русский музей, Царское Село, Петергоф – все, спасибо, галочку поставили. И возвращаться сюда людей не тянет. Какие изменения, связанные с урбанистикой, городской средой, архитектурой, можно произвести, чтобы город стал более комфортным для одного человека?

С.М. Может, он по определению не может быть комфортным? Он создан волей одного человека, создан вопреки здравому смыслу. Он создан как имперский город, которым уже давно не является. Я не склонен во всем винить власть.

1_mg_0909

М.Х. Сейчас появилось несколько новых пространств искусства: «Новая Голландия», «Ткачи», «Этажи», «Красное Знамя».

С.М. Это про то, как бизнес пытается капитализировать объекты недвижимости, приглашает художников греть постель. «Красное Знамя» не очень удачный проект. «Этажи» – тоже не очень удачный проект. В «Ткачах» не был. В «Новой Голландии» есть некоторые перспективы развития. Там серьезные люди.

Дай Бог им здоровья, ведь они обустраивают заброшенные территории. Но у нас, увы, серьезный бизнес не связывает надежд с серьезным искусством. У серьезного искусства нет серьезного потребителя. У нас вообще мало серьезности в отношениях.

М.Х. Знакомые галеристы говорят, что проседают продажи, потому что у всех, кто раньше покупал искусство, чемоданное настроение – они отваливают из страны. В искусство вкладываются в сытые, спокойные годы.

С.М. Или когда людей сильно чем-то увлекают и находят железобетонные аргументы. У нас не удается сформировать среду. Сейчас связывают большие надежды с «Манифестой» в Эрмитаже. Моя позиция – быть в стороне от этого. Современное искусство рано или поздно принимает радикальные, провокационные формы. С этим придется считаться. И быть к этому готовым.

М.Х. А вы к себе в музей современное искусство готовы пустить?

С.М. Конечно, запрещать современное искусство неправильно и глупо, но хочется сосредоточиться на других вещах. У нас горячее желание сделать Петербург городом современного искусства и через это интегрироваться в Европу.

Петербург никакого отношения к современному искусству не имеет. Ну, может, формально: в Эрмитаже и Русском музее есть отделения современного искусства. О нем говорят, его, возможно, жаждут, но на поверку ничего заслуживающего обсуждения нет. И не нужно из-за этого комплексовать, переживать. Томас Кренц и Питер Нойвер, которые некогда пытались привить нам эту страсть, – это люди своего поколения, им нужно было быть современными. А сейчас тенденция другая: не обязательно быть Джеком-потрошителем, чтобы о тебе говорили.

М.Х. В чем задача ректора академии?

С.М. На мой взгляд, институции благородного происхождения с богатой родословной и сложной историей должны вызывать уважение.

М.Х. Теперь о личных пристрастиях в сфере искусства.

С.М. Все личные пристрастия связаны с классическим искусством. Меня поражают старые картины, рисунки, гравюры, чертежи. В них есть сила, мощь. Я сам в какой-то период связывал себя с авангардом, мне нравились принципиальность, радикализм, а сейчас я пришел к классическому искусству. В нем есть величие.

М.Х. История искусства ХХ века говорит там, что на реалистическом искусстве далеко не уедешь.

С.М. Вся история искусства ХХ века строилась на стремлении к новому. Мы так далеко ушли, что сейчас самое большое удовольствие доставляют простые и благородные вещи в искусстве. Эрмитаж должен быть музеем классического искусства. Я был бы счастлив посетить большую выставку Рембрандта, Рубенса. Современное искусство не божественный нектар. Скорее инфекция.

М.Х. На Icons пойдете?

С.М. Я видел много выставок Гельмана и имею представление о том, что он делает. Ему нужно противостояние, конфликт, скандал. А я стараюсь заниматься другими вещами. Ничего личного. Марат Гельман, безусловно, талантливый человек. Он умеет манипулировать людьми, создавать острые ситуации.