Продолжение. Начало см.: Алексей Бобриков. Большая женщина сталинской эпохи. Эпизод 1

04 Александр Самохвалов. Советская физкультура. 1935

 

Спортсменка

Собственно сталинская культура (культура-два в типологии Паперного) и сталинское искусство начинаются по всеобщему признанию с 1932 года. Типологически это именно культура "начала", "пробуждения" – понимаемого уже принципиально органически, а не механически.

Основной женский тип эпохи 1932 года – тип, который может быть условно обозначен как "спортсменка": универсальный тип телесно совершенного человека. Организованный военизированный спорт (чисто командный по характеру) существовал и в эпоху культурной революции, однако его смыслом был тот же функционализм муравейника. Он был не столько телесной, сколько механической (производственной) практикой, связанной с техникой, с оружием, со средствами химической защиты. "Спортсменка" 1932 года – это нечто принципиально иное: это новая тоталитарная Ева.

Женские торсы Дейнеки 1932 года обозначают начальную точку - предельную и нерастраченную полноту телесности, существующую лишь в момент творения. Сила, молодость, невинность (незнание стыда) свидетельствуют о своего рода метафизических качествах: как о первоначальной тотальной полноте присутствия, так и о первоначальной тотальной нерасчлененности, невыраженности, недифференцированности. Здесь, в этой слепой плоти, явно присутствует и андрогинность (неразличение мужского и женского), и бесклассовость (неразличение социального, то есть отсутствие собственно "пролетарских"  телесных признаков, столь важных в искусстве того же Дейнеки 1928 года), и вообще гуманистическая тотальность (неразличение "культурно высокого" и "низкого", "аристократического" и "простонародного"). Точно так же здесь подразумевается абсолютная анонимность (стертость индивидуальных различий). Это - "только торсы". Античность, ассоциативно присутствующая в любом культе телесности Нового времени, здесь трактуется антиинтеллектуально: это Спарта, а не Афины.

Aleksandr-Deyneka-Squash Александр Дейнека. Игра с мячом. 1932

Однако разрушение тотальной коллективности у Дейнеки уже начинается: пока это физическая разделенность тел нейтральными пространственными интервалами – без личностной выраженности; однако здесь уже осуществляется шаг к будущему индивидуальному героизму.

Важно также то, что это тело автономно еще и в смысле независимости от внешних источников движения – оно движимо некой внутренней силой, а не приводным ремнем (это уже живое тело, а не механизм). Женское тело автономно также и от мужчины – поскольку не ориентировано на него, не "соблазнительно", не "эротично" в этом взрослом смысле.

Здесь все существует лишь потенциально. Атлетическая сила движений героинь Дейнеки – это ни на что не направленная физическая активность, которая может быть актуализирована по-разному – направлена на спорт, на труд и на войну. Это сила, не имеющая цели и переживаемая как полнота бытия, полнота телесности, полная своеобразного младенческого аутоэротизма. Вещь Дейнеки очень точно называется "Игра с мячом": это именно игра – а не институциональный спорт (поэтому применение термина "спортсменка" по отношению к героине Дейнеки весьма условно).

A-N-Samohwalow_Dewushka-W-Futbolke_1932-011 Александр Самохвалов. Девушка в футболке. 1932

"Девушка в футболке" Самохвалова показывает следующую стадию развития – начало социализации чистой телесности. Его героиня 1932 года уже спортсменка в полном смысле слова и, возможно, комсомолка (хотя еще не красавица в значении 1934 года и не отличница в значении 1946).

Дальнейшая специализация – как социализация, так и сексуализация - телесности означает продолжение распада тоталитарной целостности. Раздевающаяся девушка Пахомова (1934) и снимающая трусики в душе девушка-спортсменка Самохвалова (1934) открывают новый вид спорта – "охоту на мужчин", – принадлежащий новой эпохе, поскольку сама по себе практика “соблазнения” предполагает как разделение половых ролей, так и социальное неравенство. Это любопытный момент перехода от детской эротики к взрослой: так, девушка Самохвалова еще по-детски наивно-бесстыдна – однако уже не аутична; не замкнута в себе, а ориентирована внешне (на зрителя); любопытна и склонна к невинным экспериментам.

Таким образом, эволюция чистой телесности в 1932 - 1934 годах от спорта к сексу показывает развитие женской идентичности в рамках ранней советской культуры.

Культура общества 1932 года построена на идее дисциплины, но дисциплины, носящей принципиально иной – не производственный, а этатистский – характер. Он означает конец эпохи культурной революции и начало эпохи порядка; конец тоталитарного энтузиазма и начало авторитарной власти формальных институтов.

Собственно завершение культурной революции произошло еще в 1931 году: именно тогда была возвращена обратно на производство большая часть "выдвиженцев", а также продемонстрирован отказ от основных лозунгов эпохи "выдвижения" и осуждение радикальных идей (например, идеи разрушения городов). Те из "выдвиженцев", кто остается в системе власти, становятся основой сталинского режима.

1932 год - это начало создания системы полицейского государства (именно в этом году возникают основные институты социального контроля и надзора – трудовые книжки, паспорта, прописка).

Место марксистской классовой – "пролетарской" – идеологии начинает занимать универсальное гегельянство (в трактовке Лукача и Лифшица), заменяющее категории "классового" категориями "общечеловеческого".

Если идеология 1928 года была принципиально дегуманизированной и трактовала человека как часть машины, в идеологии 1932 года гуманизм становится основной категорией. Само гегельянство выступает под видом "классической эстетики" – не противопоставляя себе марксизм, а, наоборот, включая его в европейскую гуманистическую традицию, начинающуюся с Возрождения. Идеологом этой переходной эпохи может считаться Михаил Лифшиц с его компромиссной теорией "пролетарского гуманизма" (в которой предполагается преодоление всего "буржуазного" как частного, бытового и выход в "пролетарское" как "общечеловеческое", универсальное, тотальное) и “большого реализма” (где аналогичным образом преодолеваются буржуазные "натурализм", 2эклектика", и провозглашается возвращение к некой изначальной архаической простоте).

У Лифшица реабилитируется понятие “красоты” как целостности и вообще формулируется эстетика как философская дисциплина, занимающая место господствовавшей в конце 20-х и начале 30-х марксистской социологии искусства.

Параллельно начинает возрождаться и классический гуманизм с его культом античности, ордерной архитектурой (школа Жолтовского), изданием теоретических трактатов неоклассицизма издательством "Академия" (издание Винкельмана, а также архитектурных теоретиков - Витрувия, Виньолы, Палладио).

image Алексей Пахомов. У Петропавловской крепости, 1934; Александр Самохвалов. После кросса. 1934-1935

Стилистику искусства 1932 года можно рассматривать как часть общемирового процесса художественной "реакции", отказ от крайностей радикального иконоборчества модернизма, от эстетики техницизма и "возвращение назад" – к домодернистскому искусству и вообще к классике. В искусстве Дейнеки и Самохвалова идет поиск новых форм, склоняющийся к “неоклассицизму” с его культом совершенного тела.

Место механического универсализма занимает телесный – еще пока достаточно абстрактный, но уже вполне героический по пафосу. Атлетизм 1932 года – это именно потенциальный, а не актуальный героизм, демонстрация возможностей, а не свершений. Дейнека  и его обнаженные торсы в пустом пространстве представляют как бы "первый день творения": рождение героев, но еще не их деяния.

Этот абстрактный монументализм, построенный на пластике большой формы, впоследствии станет композиционной и пластической основой будущего большого стиля 1936 года.

Продолжение: Алексей Бобриков. Большая женщина сталинской эпохи. Эпизод 3