Александр Черноглазов. Лакан. Приглашение к Реальному…. - М.: Проект letterra.org, 2012. - 176 с.

01 CoverПод скромной обложкой этой книги, скромность которой усугубляется, с одной стороны, весьма специальным, а с другой — откровенно неполным, недоговаривающим, названием, скрывается образец интеллектуальной эссеистики высшей пробы.

Александр Черноглазов, переводчик «Семинаров» Жака Лакана на русский язык, собрал в ней свои собственные тексты, прилагающие лакановскую оптику — или, точнее, лакановский язык, фразу, полировке которой автор отдал немало труда, — к различным культурным явлениям, как известным, так и не очень, от жития Алексия Человека Божия до «Обращения Савла» Пармиджанино, от «Троицы» Рублева до поэмы Эндрю Марвелла «Эпплтон Хаус», от золотого скифского оленя из Эрмитажа до римского Пантеона с его отверстием в куполе, и т. д.

В кратком предисловии автор упоминает, что одни статьи публиковались ранее по отдельности, другие выходят впервые, однако ссылок на первые публикации книга не содержит и тем естественнее воспринимается как воплощение единого замысла. Этот замысел достаточно прямо заявляет о себе уже в двух начальных эссе. Первое из них подробно анализирует житие святого Алексия, чтобы прийти к выводу: «разрушая свой нарциссический образ (посредством кеносиса, самоотвержения, последовательного отказа от признания со стороны себе подобных. — А. Ш.), Алексий разбивает зеркало», то есть свою воображаемую связь с другими, и подступает к Другому — предмету его бессознательного желания, призывая в посредники Бога, на месте которого, однако, встречает непреодолимую стену языка.

В первых же строках второго эссе — заглавного, давшего свое название, «Приглашение к реальному», всей книге, — ставка ее формулируется еще четче: «Атеизм Ницше и Маркса не достиг цели: вместо господ он обратил нас в рабов. Именно поэтому следующий шаг на пути атеизма, который делает Лакан, связан не с забвением Бога, а, как ни парадоксально это звучит, с Его своеобразным воскрешением. Истинная формула атеизма состоит не в том, что Бог умер, а в том, что Бог бессознателен». Можно, таким образом, сказать, что ставкой книги Черноглазова, предметом его доказательств, является гомология, топологическое подобие, лакановской теории образования субъекта и религиозного (христианского) опыта в его предельных проявлениях — таких, как святость, мученичество, подвижничество, обращение.

Последующие эссе посвящены произведениям искусства, преимущественно визуального, которые это подобие по-разному удостоверяют. Такая функция изображения определяется автором уже в первом эссе о святом Алексии по аналогии с иконостасом в понимании П. А. Флоренского: «Отсутствие этой стены (живописного иконостаса, он же — стена языка. — А. Ш.) создавало бы у молящегося иллюзию видимости происходящего в алтаре, — на самом же деле перед ним в этом случае оказывается лишь зеркало, возвращающее его в его собственный, человеческий мир и служащее одновременно невидимой стеной, отделяющей его от мира горнего. Видимая преграда иконостаса разрушает иллюзию видимости алтаря, делая видимой незримую дотоле стену, на которой и знаменует иконописец мир заалтарный, „потусторонний“».

V_Listah-2 Иконостас церкви Троицы в Листах, Москва

Разумеется, столь высокое требование к анализируемым произведениям ни в коей мере не допускает случайности их выбора. Читая книгу Черноглазова — принимая его и Лакана приглашение к Реальному, — мы не столкнемся с вопросом о том, что именно добавляет данная картина или цитата к умозаключениям автора и что именно добавляют к ее принятому значению (или, наоборот, незначительности) они. Каждый предмет анализа появляется в поле зрения там и тогда, где и когда он требуем логикой рассуждения — с явственным ощущением неизбежности. «Прямое, травматическое столкновение с Реальным», которое — Бог, незримый источник голоса, обратившегося к язычнику Савлу, — направит его на путь апостольского служения, с галлюцинаторной правдивостью представляет «Обращение Савла» Пармиджанино. Самоуничижение Я в молитве, несовпадение молящегося с самим собой, оно же — неизбывное расщепление субъекта по Лакану, — неопровержимо показывает фреска из неведомой финской церкви, изображающая казнь мучеников, сложенные в молитвенном жесте руки которых продолжают обращаться к Богу ровно на месте их уже отрубленных голов. В рублевской «Троице» «смертная, человеческая природа предстает <…> как та материя, тот объект, который нужен Божеству для умаления, кеносиса, которым удостоверяется взаимная любовь лиц: предстает в форме — точнее, в бесформенности — того безóбразного, бесславного, не имущего вида бурого пятна, что приковывает наш взгляд в центре иконы». Наконец, «культура созерцания, призванного и способного восполнить принципиальную недостаточность речи», — культура, которая проявляется, по Черноглазову, в древнерусском иконопочитании, но в то же время может быть осмыслена и как горизонт лакановского (и, вполне возможно, нашего) расщепленного субъекта, — обнаруживается в самой своей структуре старообрядческой иконой святых Василия Великого и Василия Блаженного, ученого епископа и юродивого, обращающихся друг к другу и к Богу.

rublev Андрей Рублев. Троица ветхозаветная. Деталь

Как видно, наряду с известными, признанными, произведениями Черноглазов приобщает к делу вещи не просто малоизученные, а совершенно неизвестные, труднодоступные, о которых без преувеличения можно сказать, что они извлекаются им из небытия. Речь идет, таким образом, не о перекраивании поля установленных художественных ценностей некоей новой интерпретацией, которая, какою бы ни была ее собственная ценность, оставляет это поле в неприкосновенности, а о построении иного поля, пусть частичного, фрагментарного, но зато вызывающего в представлении не столько далекое, нейтральное и подавляющее «наследие», сколько реальный эстетический опыт, подобный нашему, — опыт моментальных находок и озарений. И действует автор по отношению к своему материалу соответственно. К его подходу неприменим напрашивающийся, казалось бы, образ скальпеля, расчленяющего и объясняющего произведение. Возможно, правильнее в данном случае было бы говорить об игле, сшивающей лакановской лигатурой разрозненные, часто принципиально разнородные куски опыта — подобно тому, как у самого Лакана связываются хитроумными узлами инстанции субъекта. Этот образ хирургической сшивки может быть отнесен и к соединению дискурсов (искусствоведческого, психоаналитического, философского и др.) в ткани книги, и к составлению ее «тела» из отдельных статей, и к каждой конкретной встрече в них образа и теории. Что же становится следствием, что сшивается в итоге? Блаженное тело, исполненное искомого нами в искусстве и в жизни наслаждения, или — жуткий монстр, сочетающий несочетаемое? Этот вопрос едва ли разрешим, но кажется, что приближение к одному требует приближения к другому; во всяком случае, по мере трудного продвижения в глубь книги Черноглазова читателя не отпускает тревога, хайдеггеровский Angst, неминуемо сопутствующий контакту с бытием или Реальным. На более простом уровне эта тревога ассоциируется и с непосредственными характеристиками книги: сложность и подчас необъяснимая (в силу неспособности проследить все этапы аргументации автора) убедительность ее построений, многоязычие и сплошь и рядом эзотерический характер материала наводят на мысль о приоткрывающемся перед нами тайном знании, влекущем и опасном одновременно.

И здесь логично будет перейти к тому, что могло бы стать «ложкой дегтя» в панегирическом сосуде настоящей рецензии. В самом деле, огранен обсуждаемый эссеистический диамант до безобразия грубо. Количество опечаток, неверно поставленных запятых, часто затемняющих ход мысли автора, и т. п. заметно превосходит критическое. Иллюстрации, с учетом отмеченной выше новизны изобразительного материала практически необходимые, воспроизведены хуже некуда, а в некоторых случаях искажены до неузнаваемости. Можно было бы осудить все эти огрехи как вопиющую издательскую небрежность (каковая, конечно же, здесь и имеет место), не содействуй они парадоксальным образом пугающе-притягательному впечатлению, оставляемому книгой. Доискиваясь смысла запутанной недовыправленным синтаксисом фразы, вглядываясь в фотографию иконы, больше похожую на полуистлевший клочок бумаги, извлеченный из-под земли, невольно убеждаешься: перед тобой — изделие некоего тайного общества, тем более ценное, что, дабы прочитать его, нужно преодолеть столько препятствий.

Фрагмент в сети: http://letterra.org/text/45