Главред ART1 поговорил с главой нидерландского бюро MVRDV Вини Маасом об Африке как архитектурной школе и новом интернациональном стиле.

2013_04_16_Maas Винни Маас

Митя Харшак. Вини, вы строите по всему миру. Замечаете ли вы специфические различия между странами, в которых работаете? Или делать проект в России — то же самое, что делать его в Нидерландах или в другой европейской стране?

Вини Маас. И да, и нет. У каждой страны свои особенности, и это приятно. Но в зарубежных проектах мы всегда работаем с местными архитекторами. Это как инь-ян. Мы делаем примерно половину работы, остальное делают партнеры на местах. На этапе разработки концепции наше участие — процентов девяносто. А во время строительства все больше работы ложится на наших партнеров.

М.Х. Это связано с тем, что местные архитекторы знают рынок и сами выбирают субподрядчиков?

В.М. Все зависит от страны и от проекта. Законы везде разные. Например, в Швейцарии нужно предоставлять проект во всех деталях. В Великобритании в этом смысле все иначе, зато есть очень жесткие требования по безопасности здания. Вам нужно нанять экспертов по безопасности, чтобы успешно сделать проект.

М.Х. У вас несколько офисов. Основной расположен в Роттердаме. Сколько человек сейчас в вашей команде?

В.М. В Роттердаме у нас 80-85 человек. В Шанхае на данный момент 20-25.

М.Х. Шанхай для вас большой рынок?

В.М. Этот регион в целом очень важен для нас. У меня там три заказа.

expo_pavillon_holland_hannover Павильон Голландии на выставке Expo 2000 в Ганновере по проекту архитектурного бюро MVRDV

М.Х. География проектов очень обширная. Вы принимаете участие в архитектурных конкурсах? Или клиенты обращаются к вам напрямую?

В.М. Большинство наших проектов — это прямые заказы. Мы также участвуем в разных конкурсах. Например, недавно выиграли конкурс в Бордо.

М.Х. Политическая ситуация в регионе может повлиять на вашу работу? Ведь архитектору приходится иметь дело с местными властями.

В.М. Да, во многом. Все архитекторы хотят строить и не хотят оказываться в политической игре. Для политиков же архитектурные проекты могут стать аргументами в политической борьбе. Но если вы защищаете свой проект и у ваша аргументация убедительна и нейтральна, его поддержат политики как правого, так и левого крыла. Хотя выдающиеся проекты зачастую встречают противодействие. Людям свойственно с недоверием относиться ко всему новому.

М.Х. Вы лично принимаете участие в переговорах с клиентами или у вас есть некий директор, который отвечает за управление, а вы за творческую часть? Вы проводите презентации для клиентов?

В.М. Конечно, я провожу презентации. Презентация — это неотъемлемая часть дела. Но мы работаем с заказчиками еще на стадии разработки концепции. Это очень важно, чтобы в процессе принимали участие все стороны. Если на этапе разработки концепции с заказчиком достигнуто взаимопонимание по ключевым вопросам, то это значительно облегчает процесс согласования итогового проекта.

М.Х. Есть ли у вас некая дистанция в работе с клиентом? Может ли, например, клиент позвонить вам ночью?

В.М. Я думаю, это одна из самых важных вещей — обменяться номерами мобильных.

М.Х. И каков ваш план встреч с клиентами? Вы встречаетесь, например, каждую неделю? Или дважды в месяц?

В.М. Не каждую неделю, это слишком быстро, но примерно раз в три недели. Как правило, этого достаточно, если только не возникает каких-то форс-мажоров. А в промежутках между встречами мы почти не общаемся. У них ведь тоже нет времени — эти люди тоже постоянно заняты. Не только у меня, но и у них тоже много разных проектов. Конечно, менеджеры клиента всегда в тесном контакте с моими менеджерами.

balancing-barn_sussex Вилла Balancing Barn по проекту архитектурного бюро MVRDV в Сассексе, Англия

М.Х. Проекты и встречи в разных странах — это еще и постоянные перелеты. Как вы боретесь с джетлагом?

В.М. Я сплю в самолетах. И мне нравятся длинные перелеты. Лететь двенадцать часов лучше, чем шесть. Перелеты из Роттердама в Нью-Йорк ужасны, потому что они длятся только шесть часов. Если вы летите ночным рейсом, то проблем нет.

М.Х. Вы летаете бизнес-классом?

В.М. Да, без него я бы этого не вынес. Мне очень нравится кресло 1A, первое слева. Я в разъездах примерно три дня в неделю.

М.Х. Вам нравится такая жизнь?

В.М. Вообще-то, да. Ведь я могу остановиться. Я делаю пометки в моем ежедневнике, что, например, в выходные я никуда не еду. Конечно, я встречаюсь с друзьями — это не менее приятно, чем встреча с клиентами.

М.Х. Можете ли вы сказать, что вы богатый человек и много зарабатываете?

В.М. Я не беден, но мое богатство нельзя сравнить с состояниями бизнесменов.

М.Х. Вы думаете, что вы тоже отчасти бизнесмен или только архитектор?

В.М. Нет, конечно, я тоже немного бизнесмен. Потому что мы работаем на рынке, в котором есть разные бизнес-модели. Наша медиа-стратегия — не награды и звездность, поэтому мы не делаем особого упора на пиар. Зато много усилий посвящаем объяснению наших проектов.

mirador_madrid Гостиница Mirador в Мадриде по проекту архитектурного бюро MVRDV

М.Х. С чего вы начинали и когда?

В.М. О, это было двадцать лет назад.

М.Х. Это немного.

В.М. Я думаю, это уже достаточно много. Двадцать лет — довольно солидный срок.

М.Х. Насколько мне известно, у вас в компании четыре ведущих архитектора.

В.М. Три партнера.

М.Х. Как вы делите между собой обязанности? У вас, к примеру, двадцать-тридцать проектов, и каждый ведет по десять, или каждый из партнеров принимает участие в каждом проекте?

В.М. В реальности все гораздо более подвижно. Мы видимся каждый понедельник. Обсуждаем все проекты. И у каждого есть свой характер. Кто-то больше вовлечен в управление офисом, кто-то в общение с медиа — так расставляются акценты в наших позициях. Я думаю, хорошо, что мы все разные.

М.Х. Вы вместе учились?

В.М. Якобс и я — мы учились вместе. Натали была его девушкой. Сегодня мы видели Штимманна (Ханс Штимманн — главный архитектор Берлина с 1991 по 2007 год. Приезжал в Петербург в апреле по приглашению журнала «Проект Балтия». ART1 писал об этом). Двадцать лет назад, когда мы участвовали в нашем первом конкурсе в Берлине, мы хотели строить и Штимманн сказал: «Нет, мне не нравится это здание». Сегодня вечером он сказал то же самое. Он не поменял свою точку зрения — это хорошо. Хотя он остается задницей. И это тоже хорошо.

М.Х. Двадцать лет значит, что вы начали где-то в 1993 году. Когда вы защитили диплом?

В.М. В 1992. Нет, в 1991. Я выпустился, когда мне был 31 год. Но до этого я уже работал в Африке — в Кении, Йемене, Танзании и Судане.

М.Х. Звучит необычно. Это была практика?

В.М. Тогда это было популярно. Но эта история немного особенная. Я показывал сегодня фотографию деревни, в которой я строил ферму. Это в каком-то смысле дань уважения моим отцу и матери. Моя мать флорист, а у моего отца был садовый центр, он занимался садовой архитектурой. И у нас в семье всегда считалось, что мой брат станет флористом и пойдет по стопам матери, а я пойду по стопам отца. Поэтому, когда мне было семнадцать лет, я пошел в школу ландшафтного дизайна. Но когда мне исполнился двадцать один, я подумал, что хочу стать архитектором. Мой отец был очень сильно разозлен. И он не дал мне никаких денег на второе образование. Я был как бы изгнан из семьи. И мне нужно было оплачивать учебу. Я пошел в университет, учился три месяца, работал три месяца и потом возвращался к учебе. Я работал барменом. А моим первым профессиональным заказом был парк в Амстердаме. Затем Амстердам решил помочь Никарагуа после землетрясения. И я с радостью поехал в Манагуа. Там я сделал парк. Поработав в Никарагуа, я отправился в Нью-Дели.

gemini_residence_from_west Резиденция Gemini в Роттердаме по проекту архитектурного бюро MVRDV

Потом ко мне обратилось ЮНЕСКО — у них были деньги от голландского правительства, от королевской семьи и принца Клауса. Обычно ЮНЕСКО руководили итальянцы, но тогда ситуация поменялась. У принца Клауса и королевской семьи был дом в Кении, в очень красивом месте. Это место охраняется. Там рядом мусульманский город, рядом с Сомали. Они дали деньги ЮНЕСКО, но хотели, чтобы там работал кто-то из голландцев. И они нашли меня. Я поехал в Кению на девять месяцев. Затем на три месяца вернулся писать диплом. Потом поехал в Занзибар за следующим заказом.

Я подумал, что буду делать разные вещи. В Занзибаре есть семиэтажные дома из дерева — это традиционная архитектура. Я разрабатывал проект по их реконструкции. Затем я снова вернулся в Голландию, сделал проект в школе и улетел в Йемен — там как раз произошло землетрясение. Вообще, это все рассказ о том, почему я открыл свое бюро только в тридцать один год.

М.Х. Но и до этого возраста у вас тоже была блестящая карьера.

В.М. Я бы рекомендовал всем делать проекты в Африке. В целом я провел там около четырех лет. Это было замечательное приключение!

М.Х. Вини, а вы делаете перерывы в работе? Я беседовал с известным американским дизайнером Стефаном Загмайстером, и он рассказывал, что каждые семь лет делает годовой перерыв в работе и едет путешествовать. У вас не было таких мыслей?

В.М. Один из моих друзей делает примерно так же. Думаю, что я бы так не смог. Но мой друг был директором музыкального фестиваля в течение семи лет, затем продолжил карьеру, став директором филармонического оркестра, затем работал на телеканале. То есть он менял работу примерно каждые семь лет. Это я могу понять. В моем случае это сложнее, потому что у меня есть непрерывная деятельность.

mvrdv_silodam Жилищный комплекс Silodam в Амстердаме по проекту архитектурного бюро MVRDV

М.Х. То есть, вы не можете просто бросить все и сделать паузу на год или полгода?

В.М. Я и не хочу.

М.Х. А вы, кстати, путешествуете ради удовольствия, а не по работе? Или работа и удовольствие это одно и то же?

В.М. Конечно, мое частое отсутствие может повлиять на мою семейную жизнь. И поэтому я часто беру кого-то из членов семьи с собой, чтобы совместить приятное с полезным. Есть такой путь решения проблемы. Это нравится мои детям и жене.

М.Х. Сколько у вас детей?

В.М. Трое мальчиков.

М.Х. Как вы думаете, какой возраст хорош для того, чтобы быть по-настоящему хорошим архитектором? В России считается, что после сорока.

В.М. Нет, это глупо. Я думаю, что есть фантастические архитекторы, которым меньше сорока лет.

М.Х. А было ли у вас в каком-то возрасте ощущение, что вы стали чувствовать себя в профессии иначе, чем раньше?

В.М. Был такой период, когда я почувствовал, что вот сейчас я могу открыто высказывать свое мнение. Например, сказать, что этот политик — глупый. И я почувствовал, что журналистами мое мнение будет воспринято как весомое. Это случилось, когда мне было примерно сорок, хотя архитектором я был и до этого. В тот момент я почувствовал себя более активным на общественном уровне. Но отношения к архитектуре это не имеет. Скорее, говорит о том, что теперь я должен брать на себя больше ответственности. Я помню этот момент, когда я мог позвонить президенту и договориться о встрече. Они ведь такие же люди, как мы. Им тоже нужно выбирать направления и обсуждать что-то. Я больше не боялся власти.

М.Х. Ваши сыновья хотят стать архитекторами?

В.М. Пока это предмет для обсуждения.

М.Х. Вы как-то влияете на их решение?

В.М. Конечно, влияю, но также я вдохновляю их. Они изучают вопрос. Они знают, что им нужно найти свои пути. И они видят, что это неплохой выбор. Мой средний сын хочет стать пилотом, потому что ему нравится путешествовать. Или дизайнером, чтобы делать хорошие вещи по всему миру. Старший сейчас занимается наукой. Он очарован логикой. Не знаю, может быть он станет ученым. Третий — экономист.

М.Х. Вы можете помочь им в профессии, если они последуют по вашему пути.

В.М. Я считаю очень важным, чтобы они сами разобрались, что они хотят делать. И чтобы у них было собственное мнение, свой путь. Мне кажется важным, чтобы они не занимались вещами, которые им неинтересны. Но я не знаю, что будет через два года. Мой средний сын сейчас хочет уехать пожить в Лондоне. Может быть, он захочет стать дизайнером моды.

Edificio Celosia (literally 'Lattice Building') in Madrid (Spain). Projected by MVRDV and Blanca Lleo and built in 2009. Edificio Celosia в Мадриде по проекту архитектурного бюро MVRDV

М.Х. Как вы думаете, жить в Нидерландах — это самое лучшее для ваших детей?

В.М. Хороший вопрос. Лично я уже сомневаюсь. Мир может сильно поменяться через десять лет. Но на данный момент Голландия — неплохое место. Вот почему пять лет назад я решил остаться в Европе. Наш офис уже был перенасыщен людьми, но в Азию я решил не уезжать. Не из-за кризиса, из-за развития. В Европе по-прежнему 40% наших заказов, 50% в Азии и 10% в обеих Америках. Но я не уверен, что в будущем такое разделение сохранится. Например, в Германии вообще не строят сейчас. Они инвестируют в другие вещи.

М.Х. В середине ХХ века сложился интернациональный стиль, связанный, в первую очередь с именами таких архитекторов, как Ле Корбюзье, Вальтер Гропиус, Геррит Ритвельд, Мис ван дер Роэ. Как вы думаете есть ли такой стиль сейчас?

В.М. Да, больше чем вы думаете. Я думаю, что инструментарий архитекторов сегодня довольно ограничен. Камень, стекло, сталь. Это первое. Во-вторых, мы смотрим друг на друга гораздо более пристально, чем раньше. Люди из Таиланда или Владивостока знают нашу архитектуру так же хорошо, как голландцы. Мы не копируем друг друга, мы влияем друг на друга. Мне нравится, что мы делимся друг с другом, что появились общие цели, которые стали популярнее чем раньше. Люди хотят работать с городскими пространствами, с природой. Мы похожи.

03

Вини Маас выступил с лекцией на биеннале «Архитектура Петербурга 2013» в рамках «Года Голландия-Россия» при поддержке Посольства Королевства Нидерландов в РФ. ART1 благодарит Государственный центр современного искусства и Фонд «ПРО АРТЕ» за помощь в организации интервью.