"Последняя любовь на Земле" (Perfect Sense). Режиссер Дэвид МакКензи, 2011.

Perfect-Sense_i02 Юэн Макгрегор и Ева Грин в фильме «Последняя любовь на Земле».

Чувства пропадают. Материализовать эту беспокойную метафору берется очередной фильм, - пример работы социального бессознательного, которое характеризуется, по выражению Жижека, способностью представить скорее конец света, чем конец капитализма. На сей раз он действительно носит характер сугубо частный и перцептивный. Люди в разных странах, на каждом континенте становятся жертвами некого недуга, описать который точнее невозможно. Это не эпидемия, так как для его распространения не нужны контакты с пораженными; это не экологическая катастрофа, так как амбулаторный период предельно краток. Приводятся и другие, заведомо ограниченные, версии: возмездие за грехи или, как пример предельной произвольности и предвзятости интерпретации, "сознательно запущенный капиталистическими правительствами вирус".

К настойчиво живописуемой смехотворности последней версии стоит приглядеться повнимательнее. Граждане утрачивают чувства, начиная с самых тонких и факультативных, без которых еще, казалось бы, можно жить. Однако до утраты индивидуальных чувств недуг обнаруживает себя в разложении самой социальной чувственности, предшествующей личным утратам. Атрофия чувств начинается с сильного чувства горя и последующей утраты чувства запаха. Предклиническая гиперчувствительность оборачивается полным затуханием соответствующего органа: с утратой обоняния люди теряют способность воспоминания - его теперь нечем вызывать (тесная связь запаха с эмоциональной памятью фиксировалась и любителем печенья мадлен).

Но начинающее распадаться трансцендентальное единство апперцепции не ограничивается индивидуальной и необъяснимой деформацией, оно имеет и свои интерсубъективные корни и то ли оборачивается, то ли предсказывается распадом соцальной нервной ткани. Бросивший тяжело больную невесту главный герой упрекаем ее родителями за то, что явился на кладбище без цветов. Но зачем цветы, если она все равно уже не сможет их почувствовать? Феноменологическая редукция становится техникой социальной экономии чувственного.

В этом эпицентре полураспада перцептивных и эмоциональных способностей, постоянно меняющихся ролями причины и следствия, встречаются работник индустрии вкуса (шеф-повар) и тот, кто теоретически способен остановить повальную динамику (эпидемиолог). Их порядком подрастерянная способность чувствовать (на сей раз в эмоциональном смысле) должна пережить гальванизацию и остановить тотальную перцептивную энтропию. Их "чувство" разворачивается на фоне утраты всеми жителями земли всех 5 чувств.

85 Юэн Макгрегор и Ева Грин в фильме «Последняя любовь на Земле».

Утрате вкуса - одного из самых рафинированных чувств, развившихся после налаживания системы общественного питания и легко отпадающих при чрезвычайном положении, предшествует ужас и дикий голод. Стоит отметить, однако, что наряду с высказываемым опасением и живописуемой реальностью сведения социальных практик к голому утилитарному состоянию воспроизводства, сопутствует и обратная тенденция автономизации утратившего физиологическую функциональность ритуала. Первый раз идея закрыть ресторан в ситуации потребления пищи, сведенного к утилитарным свойствам питания ("все будут есть только жиры и углеводы"), звучит сразу же после утраты клиентами обоняния, но усиление отличительных свойств продуктов приправами спасает на время индустрию, что после поголовной утраты вкуса уже кажется совершенно бессмысленным.

Но и здесь проявляет себя тенеденция чисто декоративной социальности. Социальная повседневность, как оказывается, может не только воспроизводить себя при атрофии отдельных органов чувств ее участников (ходить в ресторан, не имея чувства запаха и будучи нечувствительным к вкусу, можно не только для того чтобы довольствоваться отблесками былого перцептивного величия, но и для того чтобы открыть неожиданные или до недавнего времени воспринимавшиеся как второстепенные стороны объекта - "ощущать температуру, хруст, консистенцию еды"). Как кошка всегда падает на четыре лапы, социальность спасается с помощью немногочисленных оставшихся чувств, опирается на оставшуюся перцептивную клавиатуру. Место одних чувств заполняют другие, "мир, каким мы его себе представляем" и способности к представлению перегруппируются подобно означающим и означаемым при утрате отдельных элементов того или иного порядка.

kinopoisk.ru Юэн Макгрегор и Ева Грин в фильме «Последняя любовь на Земле».

Не менее важной оказывается эта новая ценность ритуального: избавившись от утилитарных функций, которыми были опосредованы социальные взаимодействия, они расцветают как живопись после появления фотографии. Оказываясь не способными исполниться чувствами, люди не дичают, но начинают тем более активно производить саму социальность ("теперь можно было приглашать в ресторан просто ради того, чтобы пообщаться"). Чем неизбежнее прогрессирующая аномия, тем больше внимания сосредотачивается "на всем, что по-настоящему важно, на всем, что за пределами жира и муки".

Вслед за этим мир лишается звука. Утрате слуха характерным образом предшествует всплеск агрессии как того, что, вероятно, сопутствовало в масштабе филогенеза формированию этого чувства (самую серьезную опасность иногда можно не увидеть, а услышать). Угасающая чуткость закономерным образом должна вести к распаду самых близких и тесных связей - дружеских и любовных, но при этом остается возможность номинальной социальной коммуникации. Даже сведенная к "основным знакам (еда, питье, грустный, счастливый)", социальность способна воспроизводить себя, распределять жизненно необходимое и допускать простейшую интеракцию. Хотя в этой ситуации мир начинает со все более удручающей отчетливостью делиться на тех, кто входит в режим катализации распада социальности ("хватают на улице все, что хотят"), и тех, "которые думают, что жизнь все равно как-нибудь продолжится или еще пока не знают, что делать".

Perfect Sense Юэн Макгрегор в фильме "Последняя любовь на Земле"

Наконец, приходит очередь чувства, с помощью которого мозг получает более половины информации. Зрение пропадает удивительно красиво, этому также предшествует агональный всплеск эмоции, вероятно, сопутствовавшей его формированию. Слепнут только после моментов радости, эйфорического понимания и одобрения, ну и желания быть вместе (влюбленным прежде всего важно видеть друг друга, видеться). Этому как будто существует простое биологическое объяснение, согласно которому расшифровка графической информации происходит в отделе мозга, отвечающем за выработку положительных эмоций, но мы остановимся на фигуральной антропологии.

После утраты зрения главные герои-обладатели последнего, якобы нередуцируемого, чувства сохраняют способность "целовать друг друга, чувствовать слезы на щеках друг друга, их глаза полузакрыты, и они выглядят именно так, как выглядят влюбленные, если бы их кто-нибудь смог видеть". Чувство, на которое настырно намекает жанр романтического апокалипсиса, на самом деле должно называться тактильным. Именно это оказывается фронтиром простейших социальных взаимодействий (назовем осторожно то, для более точной дифференциации чего уже не остается возможностей). Однако, как писал автор проекта грамматологии о человеке: даже превратившись в кисть, нажимающую на клавивши, он будет оставаться человеком, т.е. социальным животным.