Арефьевский круг — дорогое для меня явление. Странным образом он остается совершенно петербургским феноменом и никак не может преодолеть локальный контекст. Не понятно, нужно ли это и возможно ли?

arefjev_08 Александр Арефьев

Арефьевский круг создает массу трудностей. До сих пор не понятно, как экспонировать это искусство. Оно создано для того, чтобы показывать его в тесной комнате, желательно при настольной лампе: рисунки должны быть в пачке и перебираться без определенной последовательности, важнее всего тактильность шершавой бумаги. Увидеть картины тоже трудно, их приходится сначала отворачивать от стены.

Немногочисленные выставки арефьевского круга чаще всего проходили на квартирах, как например у «Митьков» на улице Правды, и там искусство арефьевцев смотрелось органично. Но сложно представить его в Центре Помпиду или MOMA. Все обаяние этого искусства, все его содержание и антропометричность сразу потеряются в большом зале. Кажется, Монастырский говорил, что рама — это то, как мы понимаем искусство. То есть способ экспонирования искусства говорит о том, как хорошо мы его понимаем, и, судя по всему, арефьевский круг нам еще не очень понятен.

Другой сложный вопрос - прописка арефьевского круга в истории искусства. Если воспринимать его как некий эпифеномен советской системы и художественного образования, как придаток идеологии послевоенного времени, то искусство арефьевского круга полностью обесценивается и как будто не имеет никакого собственного эстетического содержания.

gromov_carskcol Валентин Громов. Собрание музея "Царскосельская коллекция".

Художественные источники искусства арефьевцев можно пересчитать по пальцам одной руки: импрессионисты и вся французская история, Руо, еще Матисс. Явлений, которые существовали в то же время и опирались на такие же источники, в мировом искусстве довольно много. Почему же для нас так важен арефьевский круг, почему он сохраняет таинственную привлекательность и так важна причастность к нему? После того, как практически все члены этого кружка, кроме Валентина Громова, отошли в мир иной, причислить себя к арефьевцам хочет Олег Фронтинский. Платон Петров пытается вписать в число художников арефьевского круга своего дедушку, неплохого ленинградского промграфика и совершенно никакого живописца Марка Петрова. Как арефьевский круг стал сердцевиной ленинградской школы? И не только неофициальной, как ни странно.

Арефьевский круг на удивление аполитичен, из всего нонконформистского искусства он — самый «советский». В нем можно найти и повседневный быт, и воспевание труда, и уличные зарисовки... В нем нет никакой идеологии, нет философских вывертов и попыток угнаться за современными системами типа структурализма, как это было в школе Длугача, ныне заслуженно забытой и поминаемой через запятую со многими другими. Что же там было, помимо обаяния самих персонажей, которое, естественно, со временем улетучивается?

Почему вокруг искусства арефьевцев столько страстей? Невозможно представить, чтобы кто-то с пеной у рта начал кричать о школе Сидлина или доказывать, что искусство Павла Басманова (безусловно, хорошего художника) нужно подвергнуть переоценке в контексте авангарда. Искусство арефьевского круга страшно дорогое, хотя и неизвестное за пределами Петербурга. При этом сейчас для того, чтобы посмотреть эти работы, визит в Америку необходим, потому что лучшие вещи по больше части находятся там. Арефьев умер в 1978 году, но до сих пор есть ощущение его присутствия, как будто культура не может переварить его наследие.

arefjev_09 Александр Арефьев

Арефьевский круг базируется на некой социальной истории. Они называли себя «орденом» и относились к искусству как к этической практике. Центральным понятием для художников была не эстетика или протест, а этическая идея. Это оказывается очень важно для ленинградской школы. Каким-то странным образом этическое отношение к искусству страшно желанно и существует практически на уровне мечты. Словосочетание «служение искусству», которое сегодня произносят с ухмылкой, во времена Митурича и Фаворского было необходимой и единственно верной практикой. Художник получал столько же, сколько и рабочий, если не меньше, и занимался искусством так же, как работал у станка.

Пафос этического отношения к искусству, получивший в творчестве этих художников невиданную концентрацию, заставляет снова и снова возвращаться к искусству арефьевского круга и думать о нем. Сама форма этого искусства — рисунки, маленькие картинки, бытовые зарисовки на чем попало. Маленький рисунок размером в четыре трамвайных билетика пропитан чудовищно сильной энергетикой и страшным напряжением. Каким видом искусства человек может заниматься в лагере, тюрьме или психбольнице? Перформансом — да, но недолго, до первого санитара. Мультимедиа — да, но пока не отнимут пульт или телефон. Инсталляцией - невозможно, не из чего ее делать. Остается как раз такой художественный жест при абсолютном нуле средств.

Все, что остается от художника — огрызок карандаша, кусочек оргалита и маленькая бумажка. Это не искусство, рассчитанное на внимание зрителя, а последнее движение его слабеющей руки.  Искусство, рассчитанное на то, чтобы пережить все - блокаду, переезд, смерть своего владельца, убийство коллекционера, вынос на помойку. Это автономное искусство, существующее не ради самого себя, это последний вздох ради искусства. Работы, которые создаются не для выставочного зала, а сразу для вечности, минуя каталоги и все остальное.

Для картины арефьевца естественно быть запыленной и по случаю доставаться из-за дивана или висеть в раме еще тех времен между книжным шкафом и чучелом совы. Неестественное для нее пространство — «белый куб». Не менее погано выглядели арефьевцы на выставке в Русском музее, где для них сделали декорации квартирной выставки. Никакой симуляции арефьевские работы не терпят. Выставлять их не то чтобы нельзя, но непонятно, как это делать. Мне, например, представляются аналои, к которым приставлены лестницы, и по ним должны подниматься люди.

shagin_carskcol Владимир Шагин. Собрание музея "Царскосельская коллекция"

Кроме мощного послевоенного пафоса, в искусстве арефьевцев есть густая концентрация лиризма. Это качество, которое совсем выветрилось из современного искусства. Такая концентрированная лирическая эмоция была в песнях Высоцкого или в стихах Горбовского: чуть-чуть иронические, но полностью выстраданные истории. Нажиму власти противопоставлялся не тупой политический протест, а возможность души жить и свободно дышать, и это было самым главным.

И это заставляет возвращаться к искусству арефьевского круга как к возможности делать искусство и при этом быть поэтом, то есть делать его на основании не идеи, а совокупного мощного чувства. Это и есть мечта художника — вернуться к той искренности, когда твоей рукой не движет ничего другого, кроме желания сделать картину. Донести искусство до зрителя, который смотрит на него холодно и бегло, рассчитывая все понять из аннотации, невозможно. При этом нехватка лирического начала ощущается не только в современном искусстве, но и в современной русской жизни вообще, хотя ну куда русское без лиризма?

И последнее - само содружество арефьевцев, которые выработали собственные критерии качества. Это яркий пример того, как художники внутри своего коммьюнити создают такую температуру внутреннего горения, при которой переплавляются друг в друга. Сейчас нет такого дуэта, трио или группы, которые могли бы организовать внутри себя что-то подобное: так или иначе, часть совместного времени тратится ими на паблисити.

Арефьевскому кругу была чужда публичность. Более того, Рихард Васми считал выставки грехом и сам об этом говорил: художник, который выставляется, — недостойный, достойный должен работать, а не выставляться. Выставка — это праздник, слабость, типа напиться, накуриться и непотребно себя вести.

vasmi_carskcol Рихард Васми. Собрание музея "Царскосельская коллекция".

Арефьевский круг был орденом, тайной сектой соратников, замкнутым сообществом, которое появилось внутри обезжиренного, разрушенного войной мира и смагничивалось во имя искусства в их общем понимании, без всякого зуда презентовать свое искусство кому-то еще. Все странные трансформации в этом сообществе происходили при высоком давлении и зашкаливающей температуре. И даже когда оно распадается, уровень «радиации», образовавшейся внутри него, остается высоким очень долго.