«Арт-ТВ» на ART1: Митя Харшак расспросил телеведущего Александра Малича о закулисах телевизионной культурной журналистики.

2013_04_22_Malich_1 Александр Малич и Митя Харшак

 

Митя Харшак. Хотел расспросить о буднях «Арт-ТВ». Ты же не только ведущий, но и автор контента и организатор всего процесса. По моим наблюдениям, сегодня медиа ждет от искусства все большей радикальности, а искусство, в свою очередь, чувствует исходящие от медиа сигналы, и и эту радикальность старается накручивать. На чем строится твоя политика отбора сюжетов для программы?

Александр Малич. В первую очередь, мы проект канала «100 ТВ», и нам нужно считаться с его направленностью. Нас не ограничивают и не цензурируют, но какая-то часть нашего контента создается именно для его аудитории. Программы об искусстве и культуре нигде в мире не имеют высоких рейтингов, если только это не профильный спутниковый канал, за который пользователь платит сам. Программа об искусстве — штука имиджевая, этакий элитный клуб. Если канал позволяет себе его иметь, значит он заботится о том, как он выглядит, о том, что он несет своему зрителю. Но при этом канал не рассчитывает зарабатывать на программах о культуре те доли, которые он мог получить, показывая трупы и убийства в это же эфирное время.

М.Х. Кстати, о времени. Твоя программа выходит в воскресный прайм-тайм. Как ты можешь прокомментировать решение канала поставить программу об искусстве на вечер выходного дня?

А.М. Я не волен выбирать время. И раньше, когда мы выходили в эфир по утрам, и сейчас — цифры хорошие. Да и утренний повтор в понедельник с 9:00 до 11:00 неплохо собирает. Конечно, мы не бьем мэйджоры и не должны этого делать.

Что касается редакционной работы, то вся команда «Арт-ТВ» принимает участие в подборе материала. Редактор предлагает «рыбу», из которой мы что-то лепим. Олеся Филоненко давно с нами работает и легко может сориентироваться, что брать в эфир, дальше мы коллективно принимаем окончательное решение по наполнению. Мы стараемся, чтобы наша программа представляла собой тележурнал.

М.Х. Вы стараетесь охватить все виды искусства — от визуального до литературы?

А.М. Равномерно охватить не получается, потому что мы отталкиваемся от новостных поводов. Далеко не всегда на неделе намечаются одновременно три выставки, два приличных спектакля, одна премьера в кино и шесть хороших концертов. Есть мертвые сезоны: январь и сентябрь, к примеру. Август и июль — время заезжих артистов. У нас была любопытная история: в прошлом году девушка с журфака писала диплом по нашей программе. Она хотела сделать контент-анализ, для чего встретилась со мной и начала расспрашивать: как мы делим все в процентном соотношении, почему музыки столько, а театров столько. Я стал объяснять. Студентку мой ответ не устроил, и она нашла теорию какого-то шведского журналиста, которая в процентном соотношении напоминает нашу программу, из чего был сделан вывод, что «Арт-ТВ» работает по этой схеме. Мне было приятно, я был на защите, студентка получила «отлично», но ее теория не имеет отношения к реальности. Делать телепрограмму по сухой формуле не получается.

М.Х. Ваши сюжеты когда-нибудь снимали с эфира?

А.М. Никогда. Мне никогда ничего не запрещали. Бывало, меня просили быть осторожнее. Речь идет о «пограничных личностях», как правило, которые не имеют прямого отношения к искусству. Когда был выборный год, к нам приехал Владимир Соловьев с творческим вечером, и меня попросили обойтись в сюжете без упоминания фамилий кандидатов, потому что это могло быть расценено как агитация. Это объективное требование. Субъективных, вроде «не показывать Юрского и собак», как было в Союзе, не было. У меня есть ограниченное количество выездов, камер и эфирного времени. Если в один день выступают маргинальный артист-оппозиционер и Александр Розенбаум или Лев Лещенко, то мы выберем второе. Не потому, что боимся показывать артиста, а потому, что аудитория у Лещенко и Розенбаума определенно больше.

М.Х. Как не впасть в попсу при таком раскладе? Понятно, что у классической музыки аудитория уже, чем у поп-исполнителя, который выступает на стадионе. Какое отношение тогда программа про условного «Розенбаума» имеет к искусству?

А.М. Для кого-то одно не искусство, а для кого-то другое. Личные вкусовые оценки здесь отходят на второй план. Мы работаем на эфирном канале для привлечения аудитории. Я состязаюсь с коллегами по цеху, которые в это время выходят в эфир на других каналах и действую, как серфер на гребне волны. Лавировать между волнами — это и есть самый творческий момент в моей работе.

М.Х. Нет ли соблазна подключить «желтизну», добавить «скандалов, интриг и расследований»?

А.М. Я не думаю, что такой шаг привлечет нужную нам аудиторию, более того, он оттолкнет тех, кто есть. Мы вряд ли дадим «желтизны» лучше, чем коллеги на канале НТВ. И потом: кому интересно, что там пьет Юрий Шевчук? Даже в разговоре со звездой шоу-бизнеса мы стараемся говорить про музыку. Но порой бывает, что мы встречаемся со звездами первого эшелона, и тут выясняется, что они сами не готовы говорить про музыку. Когда я спросил у Филиппа Киркорова про Фрэнка Синатру и свое музыкальное развитие, он очень быстро съехал с этой темы и переключился на свою историю с Аллой Пугачевой. Вроде бы ты относишься к артисту как к артисту, а он тебе про личную жизнь. При этом он начинает разговор с фразы «я бы не хотел говорить о личной жизни». Это бизнес.

IMG_2367 Александр Малич

М.Х. За последнее время несколько заметных медийных проектов об искусстве были прикрыты. Исчезла рецензионная часть в листинговых журналах.

А.М. Нет людей, которые могли бы это делать качественно. Профессиональных журналистов, которые могли бы заниматься вопросами культуры и искусства, можно пересчитать по пальцам. Может быть, у московских мейджоров есть такая возможность, но там и выбор событий побольше.

М.Х. «Арт-ТВ» единственная передача в регионе про культуру. У тебя есть доступ к собственным рейтингам: как изменился интерес к программе за прошедшие три сезона?

А.М. Я не думаю, что интерес к нам можно измерить рейтингами. Наши рейтинги примерно одинаковы. Они были очень низкими вначале, подросли до определенного уровня за три года и остаются там. Когда мы показываем Елену Ваенгу, естественно, скачок невероятно большой. Зрители щелкали с канала на канал, зависли на Ваенге, посмотрели, а дальше пошел Гергиев, и им уже не так интересно.

М.Х. Предположим, тебе дали не один, а два эфира в неделю, или хронометраж увеличили в два раза. У тебя есть возможность заполнить дополнительное эфирное время?

А.М. Думаю, мы освещаем культурную жизнь максимально полно. Дополнительный контент пошел бы в ущерб качеству. Я отношусь спокойно к тому, что в эфире один или два сюжета слабее, чем другие — это вполне в концепции журнала. Я имею в виду «слабее» по количеству зрителей. Это может быть вполне качественное событие, но интересное узкой аудитории профессионалов. Например, классная выставка художника. Рассказывая о ней, мы преследуем и миссионерскую цель — здорово, если после просмотра сюжета наши зрители сходят на экспозицию. Для того, чтобы такой «слабый» сюжет посмотрели, я поставлю его до репортажа о концерте известного исполнителя и после сюжета о спектакле с известными артистами. Наш внутренний слоган: «Мы живем в культурной столице, и даже если вы никуда не ходите, это не значит, что ничего не происходит». Много чего происходит, и уж мы-то можем это показать и показываем третий год подряд.

М.Х. В Питере много историй было связано с архитектурными скандалами. Та же сцена Мариинки, по поводу которой все пребывают в некоторой растерянности. Тебя интересует эта история в рамках «Арт-ТВ»?

А.М. Интересует. Но для того, чтобы об этом говорить постоянно, нужен регулярный повод. К сожалению, разговор о петербургской архитектуре превратился в разговор о борьбе с девелоперами. Эта тема навязла на зубах, и мы стараемся туда не лезть. Если бы мы могли говорить об архитектуре в чистом виде, тогда пожалуйста. Проблема в том, что непосредственный разговор об архитектуре заменяют обсуждением конфликта между двумя полярными позициями, и зрителю предлагают занять одну из них. Разговор о деятельности архитекторов заменяют на «нравится-не нравится». Давеча была встреча с немецким архитектором Штимманном. Мы сделали с ним интервью. Но он говорил об архитектуре, рассказывал о своей успешной карьере, а нашим-то и сказать нечего.

М.Х. В последнее время было принято несколько поправок к Закону о СМИ. Кроме прочего, журналистам запретили употреблять нецензурную лексику. Это как-то сказывается на твоей работе?

А.М. Когда появился этот закон, разумеется, мы обсудили в редакции, какие фильмы нельзя будет показывать. Я никогда не ругался матом в эфире, не призывал употреблять наркотики, так что этот закон никак не сказался на нашей работе. Разве что в титрах ставим «12+». И если появляется ну совершенно голая грудь, мы ставим ее после 23:00. Шторкой мы картинку не закрываем. С Филармонией получилось смешно: они на афише концерта написали «6+»: что, ребенку младше шести лет нельзя послушать музыку? Закон не работает так, как должен: меньше трупов, убийств и изнасилований должны были бы показывать.