Несколько лет тому назад власти и жители курортного города Светлогорска в Калининградской области сделали важное открытие: именно в этом месте, носившем при немцах имя Раушен, Томас Манн начал писать когда-то новеллу «Марио и фокусник».

mann_svetlogorsk Памятный знак в честь Томаса Манна в городе Светлогорск. Художники Людмила Богатова и Олег Сальников

Что ж, пребывание в Светлогорске великого писателя следовало увековечить каким-нибудь монументом. И мгновенно, что тот фокусник из новеллы, в провинциальном городке возник Зураб Церетели, объявивший, что памятник Манну у него уже есть и он с удовольствием подарит городу его отливку. Город ответил, что у них уже есть скульптор и проект (в похожей ситуации Псков получил недавно сразу двух княгинь Ольг — местной и столичной сборки). Мэтр не обиделся. Напротив, поинтересовался, не желают ли светлогорцы заказать у него памятник кому-нибудь еще, ведь в Восточной Пруссии обреталось немало великих, а у него на складе чего только нет. О да, кто видел этот склад в Москве, хотя бы его парадную часть — дворик на Петровке — согласится, этому скульптору любой заказ по плечу!

Памятник великой княгине Ольге на площади Победы во Пскове. Скульптор Зураб Церетели

Так часто в наше время приходится слышать: как жаль, что в нашем городе до сих пор не увековечена память NN, человека достойного... Стыд-позор, у властей, как обычно, нет средств на такое благое дело! Но, господи, к чему воздвигать еще один памятник кому бы то ни было в нынешнем-то невыносимом стиле?

Ответов на сей вопрос можно сыскать немало. Чтобы молодежь знала, как выглядел тот или иной герой, или чтобы поклонники собирались у монумента справлять там почти языческие ритуалы — конечно, сойдет и бюст, и даже вычурная мемориальная доска. Но круглая скульптура в натуральную величину несравнимо лучше. Чтобы место, зачастую убогое и скучное, где-нибудь в новостройках, обрело форму и смысл, чтобы появилась на районе хоть какая-то достопримечательность. Чтобы у местных и приезжих возникло очередное суеверие, и они терли бы ему нос на счастье, чтобы власти похвастались достижениями в области благоустройства и культурной политики, красуясь на фоне нового изваяния. Чтобы, наконец, выпускники Репинки и иных подобных заведений не голодали — ведь за кладбищенские заказы ведется столь отчаянная борьба, что приходится кому-то оформлять и скверы с бульварами.

Корни этого монументального безумия следует искать не только в психологии людей, которым нужны зачем-то фигуры себе подобных (будь то статуэтки или же восковые персоны), но и, действительно, в архаичных верованиях. Это древние греки, первыми овладевшие искусством пластики, населили площади и улицы своих городов бесконечным числом изваяний — спортсменов, воинов, правителей — по счастью, в полном объеме до нас не дошедших. А ведь страшно даже попытаться вообразить, каким был античный город, плотно заставленный скульптурой, наверное, не только гениальной. Христианство, как известно, хотя и не отвергло вовсе изображения людей, но строго ограничило их употребление. Восточная церковь и вовсе постепенно отказалась от скульптуры, так что Русь между легендарной инсталляцией «Все славянские боги» на княжеском дворе Владимира до просветительской инициативы Петра — Летнего сада, тоже ведь украшенного не одними шедеврами, никакой круглой скульптуры не знала.

На Западе же в Средние века скульптура находилась в полной зависимости от архитектуры. Неважно, внутри соборов или снаружи — декорация дверей — святые или просто погребенные в храме получали порой довольно пышные памятники, которые, однако, знали свое место. Все поменялось в эпоху Возрождения, когда статуи честолюбивых владык вырвались на просторы площадей, подчинив их своему величию. В XVIII столетии французский теоретик архитектуры аббат Ложье осторожно высказывал сомнения, стоит ли разрушать какой-то кусок городской застройки, с тем, чтобы на его месте устраивать еще одну парадную площадь — только для того, что установить там еще один памятник еще одному королю. Памятник — непременно конный, сильным мира сего пешком ходить не полагается, даже если они, как Петр I, и не были мастерами-наездниками, памятник им должен был включать некий элемент анимализма (почти тотем!) — требовал для себя не только высокого постамента, но и сквера, и площади с упорядоченной застройкой.

Впрочем, не только статуя нуждается теперь в площади. Площадь тоже остается простым перекрестком, местом встреч и общения — а этого художникам и градоначальникам явно недостаточно — если в середине нет какой-нибудь бронзовой или каменной фигуры. Но это ведет лишь к банализации того и другого мотива — регулярной площади и (конной) статуи, как в центре Вашингтона, где почти на каждом перекрестке можно увидеть изваяние кого-то из героев обеих случившихся на территории этой страны войн. Их довольно быстро начинаешь путать, уже не отличая одно пересечение улиц от другого.

Увы, не всем ваятелям суждена слава Фальконе или Паоло Трубецкого, не говоря уж о Микеланджело. На всех великих людей, достойных увековечивания, более того, на все чиновничьи амбиции даже просто хороших, не то, что великих скульпторов не напасешься. Можно вообще заметить, что упоение греков и римлян своей способностью изображать человеческие тела «как живые», безоглядное увлечение пластикой в ущерб другим искусствам — все это в Средние века было заслуженно оставлено и по-настоящему так и не возродилось. Идеалом искусства Нового времени стала гораздо более сложная по форме и содержанию живописная картина. Скульпторов же, способных, как Микеланджело во всякой, порой не самой удачной позе человека, обнаружить бездну смыслов и тончайших оттенков, придавая всякому изваянию неповторимую индивидуальность, не много. А просто скопированное с живого человека скульптурное тело скучно и банально. И вообще в искусстве много гораздо более интересного, нежели (полу)обнаженные фигуры!

1000_novgorod_kartina Картина Богдана Виллевальде "Открытие памятника "Тысячелетие России" в Новогороде в 1862 году"

Стоит ли удивляться, что за удовлетворение странной людской потребности в памятниках взялись посредственные ремесленники! Время их торжества — XIX век, когда вследствие революций падали и короли, и их изваяния, воздвигались и вновь низвергались памятники новым героям. Так что этой неустойчивости государственных мужей невольно хотелось противопоставить вечные ценности из мира искусств — памятники стали посвящать художникам и поэтам, показанным, по возможности, в окружении их творений или единомышленников, как дедушка Крылов среди настоящего зоопарка в Летнем саду или Леонардо да Винчи в компании горячо любимых учеников в Милане. Это еще не кабинет мадам Тюссо, а скорее набор 3D-иллюстраций к учебнику истории, как невообразимо многословное «1000-летие России» в Новгороде. Невольно представляешь учителя гимназии, счастливого возможности показать ученикам, как выглядел тот или иной деятель истории и культуры —можно даже проводить в этом месте экзамены.

komsomol_2 Памятник Героическому комсомолу на Комсомольской площади в Петербурге. Скульпторы: Виктор Гордон, Владимир Тимошенко, Олег Кузнецов.

Если бы монументальная скульптура была только такой, на нее вообще не следовало обращать внимания, как, скажем, на мелодию и текст большинства национальных гимнов —поэзия и музыка здесь не при чем. А причем пластика, если речь идет о публичной скульптуре, почти таком же рутинном украшении города, как фонарики или скамьи? Но время от времени незаурядные статуи появлялись тут и там, занимая место в ряду не частых, но и не таких уж редких исключений из правила, оправданием усилий всех остальных — и скульпторов и заказчиков. А вдруг? Ведь не только в какие-то отдаленные времена получалось создать талантливый памятник. Кто-то назовет «Граждан Кале» Родена, кто-то «Разрушенный Роттердам» Цадкина. А есть еще «Рабочий и колхозница» Мухиной или же минималистические творения Мура или даже Сидура. Кому-то ближе Манизер или даже (ранний) Аникушин. Нелишне вспомнить и установленный не так давно (в 1968 году) ленинградский памятник Героическому комсомолу на Комсомольской площади — поистине лебединую песнь советской монументальной пропаганды. Дерзкое, лаконичное высказывание, редкой силы жест! Это заключительный аккорд, дальше уже явятся Церетели и иже с ним.

Скопление монстров на всякой выставке этого ваятеля или хуже того — в тесном дворе его московского музея, как и другие шедевры, которые плодовитый мастер щедро раздает по городам и весям — все это можно было бы списать на какую-то исключительную бездарность и самого Церетели и его высоких покровителей. Но там же в Москве, вдоль Бульварного кольца и не только, выстроились творения самых разных современных скульпторов, в разных стилях и форматах. Годных лишь на то, чтобы стать героями анекдотов, и получив обидные прозвища, войти в современный городской фольклор. Конечно же, столица наша за последние годы стала сущим средоточием монументальной безвкусицы, ибо так удачно встретились здесь азиатская купеческая роскошь с европейской как бы культурой — памятники недостойные, но ведь достойным людям! Такого не встретишь больше нигде — повсюду, от Пекина до Лондона, от Нью-Йорка до Стамбула городская скульптура бывает плохой и даже очень. А бывает московской. Потому в Москву должны устремиться сейчас любители всяких уродливых курьезов, циничные ценители трэша и китча, с удовольствием отмечающие, что все это (пока еще) где-то, но не у них городе, не в их стране.

sholokhov Памятник Михаилу Шолохову в Москве. Скульптор Александр Рукавишников

Петербуржцы тоже взирают на московских истуканов с типичным высокомерием. И зря. Наверное, такой масштаб нам просто не по карману, это вообще не наш стиль. Мы за мелкую пластику. И дворик нашего филфака — чем он лучше? Тем, что это закрытая, элитарная территория, где горожане бывают редко и не видят, какого рода скульптурным мусором загроможден сей храм науки, да ведь и церетелиевский Шувалов тоже прячется в недрах Академии. Это у них многометровый Петр на Москва-реке, у нас же крошечный Чижик-Пыжик на Фонтанке. У них восемнадцать отрубленных лошадиных голов — спутники Шолохова, у нас куда как более гуманный образ — Муму Тургенева. Есть чем гордиться, но, по существу, ведь это тот же взбесившийся сувенирный киоск, из которого разбежались по городу ничтожные статуэтки, такое же многословие и наивный символизм, такое же заигрывание с авангардом и бесстыжая самоуверенность.

И когда, наконец, перестанут говорить о пошлости и безвкусице применительно к советскому времени? О рогах изобилия, золотых снопах и девушках с веслом, чей автор, Иван Шадр — очень талантливый скульптор, между прочим? О спортсменах на стадионах, пионерах и пионерках, скульптурах главной аллеи Елагина острова, безжалостно уничтоженных в наши дни? Во всем, что касается художественной продукции — от лозунгов до рекламы, от градостроительства до портретов вождей — наше время демонстрирует в сравнении с советским прошлым чудовищный провал. И что еще должен сотворить Церетели или Чаркин, дабы Шадр и Манизер казались нам никак не меньше Микеланджело XX века?

pervosrtoitelyam_1 Памятник "Первостроителям Санкт-Петербурга". Архитектор Михаил Шемякин

Возможны ли теперь ну хоть какие-то удачи? Почему бы нет? Как исключения. Истинным шедевром — но не авторской пластики Шемякина, а своего рода народного концептуализма — стал памятник Первым архитекторам Петербурга, в саду за Сампсониевским собором (на месте бюста Карла Маркса). Только раскрылся этот выдающийся монумент во всем своем богатстве не сразу. Поначалу он разочаровывал набором мелочных банальностей, вроде стрельчатой арки, окна в Европу, креста в окне, черепа на столе. Затем безвестные умельцы занялись его деконструкцией, постепенно удаляя все лишнее — те самые унылые детали, вроде портретов зодчих на стене. Наконец, под покровом ночи унесли и многотонный стол. Горе творцу! Увели сию деталь отнюдь не как ценный артефакт, который мог бы украсить чью-то дачу, даже не как просто необычный столик, шедевр Шемякина низвели до уровня полезного ископаемого, простой массы дорогостоящего цветного металла, каковой, вне всякого сомнения, обрел затем новую жизнь. Вот такая растянувшаяся на несколько лет акция по разбору эстетических завалов и стала, наверное, самым значительным достижением городской монументальной пластики последних лет. Впрочем, напыщенно-бессмысленных уродцев еще довольно много. Не взяться ли за них?

Мне кажется, я знаю, с чего начнется возрождение нашего города. Сносить уродливые дома, возвращать утраченное — дорого и долго. Есть способ попроще. Петербург пробудится от культурной спячки в тот волшебный день, когда исчезнут — не будут похищены охотниками за металлами, но сознательно демонтированы волевым решением властей — кот и фотограф, нос и городовой, итальянские зодчие с Манежной и — да, так! — Чижик-пыжик с Фонтанки.