Яркая, сочная реакция на искусство изнутри художественной среды стала редкостью.

2013_04_29_Dashevskiy_kolonka 4_pic

Приятно дерзкой эпиграммой

Взбесить оплошного врага;

Приятно зреть, как он, упрямо

Склонив бодливые рога,

Невольно в зеркало глядится

И узнавать себя стыдится;

Приятней, если он, друзья,

Завоет сдуру: это я!

Вспоминается история, услышанная мной от Валентина Громова. Арефьев мечется по выставке и кричит: «Где такой-то (автор картины, которая ему резко не понравилась), где он? Сейчас в морду дам за такое искусство»! Не ужас и дичь привлекательны в этом эпизоде. Важней способность принимать искусство близко к сердцу, необходимость личной реакции.

Тихая моральная борьба со зрителем, который на выставке современного искусства начинал возмущаться, впадать в истерику и чувствовать личное оскорбление была выиграна к началу нулевых, так что в последующие годы подобный «критик» четко идентифицировался – либо дурак, либо фашист. Но блистательная победа не обошлась без потерь. Яркая, сочная реакция на искусство изнутри художественной среды тоже стала редкостью.

Череда вернисажей «однообразных и безумных как вихорь жизни молодой», приличествующее количество тысяч знаков с приличествующим содержанием в приличествующих изданиях, вялые поздравления автору на выставке. Отбывшая очередную арт-повинность культурная общественность разбредается по интересам.

В итоге и зритель, и пресса сейчас весьма редко выдают оценочные суждения. Зачем? Галерея обидится, бабушка художника расстроится, у художника начнется депрессия, куратор разволнуется. И все четверо точно будут ругать твою следующую выставку.

Две мои последние колонки спровоцировали немало бодрых актов обратной связи. Основные вопросы, которые задавали удивленно-раздосадованные читатели: «А ты сам-то лучше что ли»? и «Какое ты имеешь право осуждать, рассуждать, оценивать, - заслуженных, признанных, любимых экспертами, много раз выставлявшихся и т.д.?».

Отвечаю на первый вопрос: нет, я не лучше, и поэтому знаю, о чем говорю. Что касается второго пункта, то сейчас речь идет даже не о праве, - речь про обязанность иметь и сообщать мнение. В мои лета, конечно, не должно сметь свое суждение иметь. Но как тогда можно отстаивать перед внешней средой право художника на свободное высказывание, полумеркантильно помалкивая внутри профессионального сообщества?

Давным-давно я дал себе обещание - не делать художественный мир Петербурга более дискретным, чем он есть. То есть не сцеживать свой обильный лекарственный яд на коллег, вне зависимости от их успехов и неудач. Обещания своего нарушать мне бы не хотелось. Однако и молчать нельзя.

Мне несколько раз доводилось слышать как московские художники в лицо критикуют друг друга. Деловитое вежливое сообщение и спокойная достойная ответная реакция. Будем надеяться, что и в Петербурге выработается такая интонация.

Значительная часть происходящих сейчас выставок – сырые, необдуманные, преждевременные. Многие понимают принадлежность к современному искусству как необходимую вычурность формы или декоративно-заумного содержания. Многое хорошее (уязвимое, робкое и неяркое) остается незамеченным. Обсуждая это, есть опасность сказать что-то нелицеприятное. Но иначе нельзя. Иначе - смерть в кредит. И рассрочка не долгая.