16 мая 2013 года в "Лендоке" состоялся премьерный показ "Приграничного мюзикла", поставленного группой "Что делать?". Сценарий написали Ольга Егорова и Дмитрий Виленский, в качестве режиссера выступила Ольга Егорова, музыку написал Михаил Крутик, хореограф - Нина Гастева, продюсер - Люба Кузовникова, Pikene på Broen.

nw2148l

Группа «Что делать?» сняла новый мюзикл. Раньше это называлось зонгшпилями, в традиции брехтовского диалектического театра, а мюзиклами только в кулуарах. Но в этот раз жанр определен довольно точно.Первые зонгшпили "Что делать?" были музейным видео, их было интересно разбирать арт-критикам, за это же их критиковали те, кто принимал близко к сердцу антично-педагогический замах группы. Сперва социально типизированный диалогический хор «Матерей и хора» стал при сохраняющейся шизофреничности относительно однородным уже в «Перестройке», а затем, в монументальном хоре «Партизан», и вовсе утратил внутреннюю полифонию дискурсивного бессознательного, полностью передоверив ее комментируемым «типам». (Хронологической справедливости ради стоит сказать, что в «Башне» вернулось разнообразие поющих голосов, но по масштабам производства и политико-педагогическому эффекту эта работа уже могла считаться мюзиклом).

Теперь же перед нами чистокровный жанр «музыкально-сценического произведения, в котором переплетаются диалоги, песни, музыка, важную роль играет хореография». Окончательно отойдя от брехтовской педагогики очуждения, группа «Что делать?» пришла к педагогике репрезентации и вчувствования в духе Станиславского. Характерно и то, что речь персонажей, все более и более попадающая в ноты, зачастую вызывает силлабо-тонические галлюцинации классицистического метра, которым написано большинство дидактических произведений XVIII века.

Однако сложно заподозрить группу, регулярно обвиняемую в ориентации на западную проблематику и аудиторию, в русофильских симпатиях, равно как и активно позиционирующую себя как культурно-левую – в консервативно-патриотических. В эпизоде, где героиня-эмигрантка встречается со своим западным супругом и тот предлагает сыграть на баяне «нашу любимую русскую песню», характерным образом звучит песня из кинофильма Эмира Кустурицы. То ли ориенталистки настроенный Запад не видит тонких различий, то ли сама русская душа запуталась в том, что поет.

Тем не менее, «выхолощенному» формальному анализу в новой работе группы поживиться больше практически нечем, и потому нам остается лишь то, к чему настойчиво склоняет сама подозрительно прозрачная ткань означающих – анализу сюжета.

«В будущем детей будут воспитывать коллективно». В этой фразе, звучащей для постсоветского уха более чем знакомо, заключена отгадка интонации всей идеологической полифонии этого фильма. Если для «них», «не имевших опыта проживания при развитом социализме», это все еще будущее, то для России, «пережившей утопические иллюзии», это кажется с трудом преодоленным (или еще беспокоящим фантомными идеологическими болями и требующим, по мнению многих, «покаяния») прошлым. Однако бегут из российского пост-будущего, как ни странно, именно в эту социально наивную страну, сохраняющую утопическую перспективу (пусть и сильно бюрократизированную). Причем бегут, странным образом относясь к этой специфической наивности и снисходительно, и уважительно. Как к фантазиям детей из благополучных семей.

«Не стоит добиваться особых успехов в школе» [1] – еще одна коллективистская максима: самоочевидная в обществе, где логика и чувство конкуренции амортизированы экономически (почти «всем по потребностям»), она звучит дико для никельского уха, где всякая биографическая заминка рискует забросить вас на социальные задворки. А что же Стаханов – разве не символ индивидуально добытого успеха, не эмблема логики соревновательности? Странным образом, этот идеологический символ служил, с точки зрения постсоветского субъекта, скорее поощрительной конфетой, остающейся всегда на одном и том же расстоянии ото рта. Поэтому в ее досягаемость никто не верил, и все якобы знали: сколько бы норм ты ни выполнил, на твое благосостояние это никак не повлияет (за исключением случая благосостояния актера, изображающего роль благосостояния). Выстраивается следующая схема: если где-то еще только призывают не стремиться к отличию, то в других местах этот призыв уже давно настолько успешно впитался в социальное бессознательное, что даже потребовал контрагитации для сохранения хозяйственных показателей (еще в советское время, не говоря уж о нападках с позиций импортированной после перестройки протестансткой этики: так на одной фигуре зафиксированного отличия сходится и либеральная критика и либеральные же мечты).

Наконец даже предельно славянизированное «Надо всем миром браться» (когда у кого-то одного проблема), звучит и вовсе угрожающе с точки слуха среднего российского гражданина, прошедшего за две последние декады огромный путь атомизации и вытравления каких-либо коммунитарных эмоций. Даже в сегодняшней России, переживающей подъем солидаристских настроений и повышения порога чувствительности к res publica, «всем миром берутся» чаще не за защиту леса или активиста, а за их уничтожение – чувство взаимной выручки и слаженных действий в бизнес-чиновничьей среде намного превышает средний общегражданский, что заставляет не доверять ценностям, звучащим по-советски и апроприированным на всякий случай современным господствующим дискурсом. Даже поступок норвежского мужа главной героини, вынесшего сор из избы, выступает еще одним призраком советского будущего, норвежским переизданием П. Морозова.

Наконец, еще один давно беспокоящий группу вопрос может быть обозначен следующими соседствующими репликами полемизирующих героев: «Они пойдут работать в шахту» vs. «Они на сцене будут петь». Сюжет, связанный с нематериальным трудом будущего, уже практикуемым коммунизмом капитала, противопоставляется столь предметному и «мужскому» производству, откатившемуся даже от обрабатывающего к добывающему. «Руда души» российского политического сознания до сих пор или тем более после краха Советского Союза не вполне доверяет россказням о возможности и важности употребления своего ума и таланта в общественно полезных целях. Зачем танцевать, когда вы живете в поселке городского типа за северным полярным кругом? Да и от чего (плясать-то)? Работать надо, а не прохлаждаться, «другого пути нет». Стоит добавить: для провинции. Столичная интеллигенция и богема потому так и «далеки от народа», что их производственные условия вполне допускают нематериальный труд, закономерным образом трансформируя социальную оптику и пластику. Именно поэтому они рискуют превратиться в тех самых «фашистов, пидоров» (именно так в песни хора шахтеров: через запятую), которые олицетворяют извращенное либеральное далеко.

Так или иначе, образ эстетствующего бездельника, социально защищенного и получающего баснословные суммы, оказывается не химерой провинциального ракурса, а реальным социальным типом, которому свойственно боготворить просроченный культ личного успеха и презирать своих тяжко трудящихся в коллективе и под землей соотечественников. Главная героиня мюзикла могла бы вслед за чеховскими сестрами прокричать «В Киркенес! В Киркенес!» [2] – там она смогла бы стать одной из этих, привилегированных [3]. К сожалению, в России до сих пор нематериальный труд больше ассоциируется не с бесклассовым обществом творческих и разносторонне развитых людей, а с возможностью «подняться» из социального низа и грязи шахты – только бросив других, которые будут это осуждать и об этом мечтать («чтобы всем им доказать»).

Тем самым для российского политического бессознательного творческое оказывается все еще намертво увязано с индивидуалистическим сценарием преуспевания, а коллективность – с прозябанием низко квалифицированного ручного труда, что первый постсоветский «рабочий коллектив художников и теоретиков» прекрасно живописует в этом фильме, который, разумеется, будет подвергнут нападкам со стороны (в т.ч. художественных) масс, не столь преуспевших в получении зарубежных грантов.

Наконец, тема правозащитной организации, которой инкриминируется статус «иностранного агента» [4], как будто предугадана в фильме за несколько месяцев до начала травли НКО: уже порядком фраппированное местными порядками сознание героини получает еще один императивный удар – «Ты должна бороться за свои права». С одной стороны, такое долженствование, помещенное в теплую семейную обстановку, кажется ей диким, с другой стороны, она послушно принимается за следование ему – пусть и на свой лад (борется не с гипотетическим притеснителем, но с интерьером). Точно так же лихорадящее российское общество стоит в нерешительности между тем, чтобы поверить в инспирированность внешним источником темы гражданских прав и раскачивающей лодку борьбы за них, и тем, чтобы вновь проникнуться гражданскими ценностями, в конечном счете восходящими не только к французской, но и российской (социалистической) революции.

Эмигрирующей в светлое советское настоящее из мрачного пост-будущего героине не удается ассимилироваться. При всей готовности оставить свой устав при переезде в чужой монастырь, отдельные черты распорядка беспокоят смутной знакомостью лежащих в основании идей, чья практическая реализация и привела к тому положению, из которого героиня бежит. Главная героиня, а заодно с ней и типичный постсоветский субъект (которого доходчивыми музыкально-хореографическими средствами взялась перевоспитывать группа «Что делать?»), должны были бы испытывать ощущение, схожее с каскадным просыпанием из одного сна в другой. Она должна была бы хотеть очнуться от страшного сна мировой истории, но биографические обстоятельства заставляют ее подчиниться правилам постисторического общества, чтобы только не вернутся в общество, выпавшее в доисторическое состояние.

Таким образом, если для норвежского общества сегодня стоит вопрос о соотношении буржуазного права прайвеси и общественной ответственности за будущее, способной привести и к таким «тоталитарным» мерам как отъем детей у родителей, то в современной России детей отбирают отнюдь не за расхлябанность воспитания, но, наоборот, за слишком опасный пример социальной зрелости, подаваемый защищающим свои гражданские права родителем-активистом. В этой точке «низкопоклонничество перед Западом» дает свои гражданские плоды. На данном этапе россиянин может стать «настоящим норвежцем», т.е. членом здоровой социальности, только ценой разрыва с Русью-матушкой.

Трудный ребенок, «проживающий на воспитании» - это аллегорический образ современной России, эдакого подростка, отбившегося от рук, ворующего у родителей сигареты и побивающего одноклассников (вероятно из ностальгии по благополучной среде), имеющего только один шанс цивилизоваться – стать «проживающим на воспитании» у европейского сообщества, «влиться в семью совершенных прогрессивных граждан». Очевидно, что группа «Что делать?» и слишком оптимистична (России не избегнуть леволиберальной модернизации), и слишком скептична (из-за опасности утраты «руды русской души», которая, тем самым, квалифицируется как исчерпаемый природный ресурс [5]). Именно это является последним следом былой идеологической полифонии, ранее разнесенной между персонажами хора зонгшпилей, а теперь размещенной на подкожном уровне инстанции высказывания этого монументального соцреалистического полотна.

 


[1] «Закон Янте», как отмечает А. Артюх и Д. Соловьев-Фридман в своей рецензии, «состоящий из десяти пунктов и начинающийся с формулировки «Не думай, что ты особенный», рассматривается как своего рода критика индивидуального успеха и возможность примирить индивидуализм и коллективизм на принципах свободного самопринуждения» (http://www.arterritory.com/ru/teksti/recenzii/2148-kurs_muzikaljnoj_sociologii/).

[2] Норвежский город, в котором и о котором снимался фильм.

[3] Тема культурной ассимиляции кажется не столь интересной (во всяком случае в контексте российского добывающей дискурсивной промышленности), как тема ассимиляции социальной – приспособления к привилегированным обстоятельствам.

[4] Этого статуса до сих пор не удостоена сама группа «Что делать?» - может быть, только потому, что в ее оценке этот мотив сквозил, набивая оскомину, еще до рождения самой формулировки из духа вставания с колен.

[5] Они словно скучают по уже якобы утраченному состоянию общества-подростка до социализации, состоянию неприрученных волчат, которые еще свободно бегают по съемочной площадке в перестроечные времена в "Перестроечном зонгшпиле".