Архитектор, эксперт по промышленной архитектуре Маргарита Штиглиц рассказала ART1 о непопулярном авангарде.

shtigliz Маргарита Штиглиц

Митя Харшак: Мы с вами встретились на выставке «Белый город». Видно, насколько бережно в Тель-Авиве обращаются с наследием интернационального стиля. Как обстоит дело с охраной архитектуры 1930-х — 40-х годов в Петербурге?

Маргарита Штиглиц: С сожалением могу сказать, что наше наследие не чувствует такого трепетного к себе отношения. Петербург —всемирно известный классический город, а эта архитектура находится в тени высоких стилей и градостроительных ансамблей и не пользуется популярностью — не только у населения, но и у администрации. Помню, как-то на Совете по культурному наследию Юрий Курбатов спросил Валентину Матвиенко, любит ли она архитектуру авангарда, на что она ответила: «Нет!» На фоне роскошных особняков, дворцов, ансамблей эта лаконичная архитектура без декора выглядит не так репрезентативно. Техническое состояние этих зданий тоже вызывает печаль, да и воспринимаются они совсем не так, как постройки Белого города в солнечном Израиле. Красоту формообразования здесь понимают только специалисты.

По закону все здания до 1917 года признаны неоспоримой ценностью. А как же 1920-е —30-е годы? Эти шедевры сыграли огромную роль в становлении мировой архитектуры. Может, я крамольную вещь скажу, но все классические постройки вторичны. Они построены русскими и европейскими архитекторами по образу и подобию античной архитектуры. А здесь были поиски, откровения. В архитектуре авангарда новаторская стилеобразующая роль России очень велика.

giant_baths_spb Бани "Гигант". Архитектор Александр Никольский

М.Х. Как вы думаете, насколько реалистично принятие некого кодекса по отношению к этим зданиям?

М.Ш. Нашими усилиями многие здания — модерн, авангард, промышленная архитектура — в 2001 году были включены в список вновь выявленных объектов культурного наследия. И теперь они пользуются всеми правами памятников: фактически их нельзя сносить и искажать. От этого судьба их чуть-чуть улучшилась, но не настолько, как хотелось бы. Они просто стоят пустыми, а когда здание не используется, оно быстро разрушается. Я говорю о мясокомбинате имени Кирова: производство из него уже выведено, здание в предаварийном состоянии. Канатный цех «Красного гвоздильщика» с водонапорной башней уже превратился в руины. Они признаны и включены в список охраняемых объектов, но пока проводятся экспертизы и разрабатываются проекты приспособления, эти здания, пустые и не отапливаемые, приходят в жуткое состояние. Их надо консервировать.

М.Х. Здания, которые вы перечислили, находятся в частной собственности?

М.Ш. Да, город ими не владеет. Я думаю, что все в частной собственности. Хотя не знаю насчет Домов культуры — они, может быть, как раз городу и принадлежит.

vodonapornaya-bashnya-myasokombinata-imeni-kirova Водонапорная башня мясокомбината имени Кирова. Архитектор Ной Троцкий

vodonapornaya-bashnya-myasokombinata-imeni-kirova_now Так башня мясокомбината "Самсон" выглядит сейчас

М.Х. С красно-кирпичной архитектурой второй половины XIX века дело обстоит лучше, чем с наследием авангарда?

М.Ш. Не настолько лучше. Объектов 1920—30-х меньше, а красно-кирпичных очень много. Например, на территории того же «Красного гвоздильщика» были очень симпатичные кирпичные здания. Пока все силы были потрачены на сохранение канатного цеха и административного здания, выходящего на улицу, внутренние постройки отстоять не удалось. Но красно-кирпичные здания, как газгольдеры, все-таки крепче. Или «Красный треугольник» — он хоть и стоит пустой, но простоит еще век.

М.Х. Вы всю жизнь занимаетесь промышленной архитектурой Петербурга. Как вы думаете, каково ее будущее? К примеру, что будет с комплексом на Обводном канале?

М.Ш. Я бы хотела, чтобы Обводный канал стал настоящим индустриально-ландшафтным комплексом, в особенности его южная часть. Хотелось бы не только отреставрировать, перепрофилировать и возродить его, но чтобы это был именно комплекс с включением зелени, с привлекательными для города пространствами. Обводный канал — отличное место для сочетания старого и нового. Безусловно, промышленный пояс может быть трансформирован под жилую и рекреационную функции. Тот же «Треугольник» — это готовые лофты. Очистить, санировать и сделать пространства и жилье для художников и молодежи, как в нью-йоркском Сохо. Это могло бы быть на «Треугольнике», но для этого нужна политическая воля, сознательность и заинтересованность инвестора.

krasny-treugolnik_2 Завод "Красный треугольник"

М.Х. Вы сотрудничаете с правительством города в вопросах охраны памятников?

М.Ш. Я вхожу в Совет по охране культурного наследия при Правительстве Санкт-Петербурга, занимаюсь экспертизами на проекты реновации промзданий, которые рассматриваются в Комитете охраны памятников. В Совете я как председатель рабочей группы по охране промышленной архитектуры делала сообщение о кризисном состоянии ряда промышленных зданий. На Совет, в программе которого значилось несколько вопросов, было приглашено очень много СМИ, они прослушали доклад о скандальном Доме Рогова и сразу же ушли. На отчете рабочей группы по промышленной архитектуре никого из журналистов уже не было. Это, конечно, обидно, потому что воспитывать отношение к этой архитектуре нужно обязательно.

М.Х. С приходом Георгия Полтавченко на пост губернатора в вашем взаимодействии с правительством что-то изменилось?

М.Ш. Я не могу сказать, что изменения радикальные. Создали рабочую группу, доложили. Какие-то экспертизы удалось включить в будущую работу Комитета. Ситуация меняется, но здания разрушаются быстрее.

2013_06_25_Krasny gvozdilschik_1 Водонапорная башня канатного цеха завода "Красный гвоздильщик". Архитектор Яков Чернихов

М.Х. Что вы думаете о появлении современной архитектуры в исторической части города?

М.Ш. У меня промежуточное мнение: в историческом центре можно обойтись и без новых построек, а если они появляются, то пусть делают это тактично, как у того же Михаила Мамошина. Мне нравится у него далеко не все, но на Шпалерной он построил вполне приличный дом в духе северного модерна. Нужна осторожность — это даже не хирургия, а микрохирургия.

М.Х. В центре практически на одной оси находятся три напряженных точки: Конюшенная площадь, Апраксин двор, Никольские ряды по Садовой. Как вы думаете, какое будущее у этих объектов?

М.Ш. Я видела разные проекты. На Конюшенной надо что-то сделать, может быть, за счет благоустройства, ландшафта, но очень тактично. Никольские ряды я вообще не знаю, зачем менять — достаточно отреставрировать. Апраксин двор я бы тоже отреставрировала, замостила, сделала бы открытые кафе и павильоны — ничего больше не нужно. К этому и идет дело: экспертиза, насколько мне известно, нацелена на то, чтобы эти здания отреставрировать, не искажая общего вида, и сделать благоустройство. Получился бы прекрасный европейский уголок.

Еще одна болевая точка — Варшавский вокзал. Очень долго задерживалась наша историко-культурная экспертиза, за это время начали ломать ангар, который уже был неправомерно снят с охраны. Экспертиза в этот же день поступила, но они его все-таки доломали. ВООПИК, КГИОП, градозащитники, община Митрофаньевского кладбища — все по-своему вносят вклад в сохранение вокзала. Как архитектор я бы хотела сказать, что важно сохранить весь комплекс, куда кроме здания вокзала входят две площади вокруг него. Этим он интересен и отличается от остальных: обыкновенно площадь располагается перед вокзалом, а здесь — две боковых. Это единая система, которую надо сохранить целиком. Справа от главного здания стоит дом управления железной дороги — сейчас он расселен, с другой стороны — служебные домики и церковь. В городских проектах многие годы планируется прорубить кольцевую автодорогу, а этого нельзя допустить. Я разговаривала со специалистами-транспортниками, которые заверили меня, что эту дорогу можно проложить совсем другим путем, и тогда не пострадает ни Митрофаньевское кладбище, ни комплекс Варшавского вокзала.

М.Х. Как вы оцениваете реконструкцию Главного штаба Явейном?

М.Ш. Конечно, это масштабная работа, пространственная, не говоря уже о том, что от Росси там мало что осталось, хотя это даже не так важно. Но, по моему впечатлению, это пока необжитая архитектура. Может быть, она когда-нибудь будет наполнена, появятся включения в этот гигантский зал. Огромная лестница не для человека, она неживая. И лично меня она подавляет. Здесь таким пигмеем себя чувствуешь.

М.Х. Для меня образцом музейного строительства была и остается работа Йо Минг Пея — Берлинский исторический музей.

М.Ш. Да, там пространство едва ли не ценнее, чем коллекция.

М.Х. Еще есть ощущение, что дизайн интерьера многие современные архитекторы считают низким жанром.

М.Ш. Дизайна как раз не хватает в Главном штабе — того, что соразмерно человеку.

М.Х. У меня стартует проект, совместный с Комитетом по печати Санкт-Петербурга. Мы составляем своего рода бренд-бук, который регламентирует все вывески в исторической части города.

М.Ш. Я думаю, это необходимая мера. Такие бывают ужасные и нелепые, непрофессиональные вывески. Жесткого регламента, может, и не нужно, но профессиональный подход тут необходим. Это должно быть связано с архитектурой вообще. Выхолостить рекламу нельзя, потому что она оживляет город. В начале XX века тоже было рекламное засилье. Мы склонны романтизировать то время, потому что видим его на черно-белых фотографиях.

М.Х. Есть градостроительные ситуации, допускать которые просто нельзя. Для меня пример за гранью добра и зла — здание бизнес-центра на площади перед Владимирским собором. Как можно было такое согласовать?

М.Ш. Не знаю, Митя. Тогда я была не в теме, хотя и работала в Комитете и, кстати, очень уважаю этого архитектора.

М.Х. Что делать с таким объектами?

М.Ш. Уже ничего с ними не сделаешь. В Париже вот собирают деньги на то, чтобы разобрать Монпарнас. Ничего не остается делать, только учиться на ошибках.