Рене Жирар Рене Жирар

От переводчика

Настоящая статья, опубликованная на английском языке в журнале "First Things" (April 1996), представляет собой что-то вроде краткого конспекта некоторых идей выдающегося французского философа, антрополога и литературоведа Рене Жирара, автора книг "Ложь романтизма и правда романа" (1961), «Достоевский. От двойника к единству" (1963, рус. пер. - 2012), «Насилие и священное" (1972, рус. пер. - 2000), "Сокровенное от сотворения мира" (1978), «Козёл отпущения" (1982, рус. пер. - 2010), «Театр зависти: Вильям Шекспир" (1991).

Теория, которую Жирар развивает в этих работах, имеет несколько аспектов - психологический, антропологический, исторический, литературно-критический, теологический. В основе ее лежит понятие "миметического желания". Суть этой идеи проста: наши желания неоригинальны, они суть копии чужих желаний, выступающих в качестве образцов для подражания. Но такое подражание неизбежно оборачивается "скандалом" - соперничеством за объект желания, итогом которого оказывается взаимное насилие и - если борьба охватывает целое общество - так называемый "жертвенный кризис" (эта тема рассматривается Жираром в самой известной его работе - "Насилие и священное"). Преодолеть его удается только благодаря механизму "козла отпущения", более подробно изученному в одноименной книге Жирара.

Таким образом, круг насилия замыкается: взаимная ненависть и война "всех со всеми" уступает место единению "всех против одного" - единению, описанному во множестве мифов, лежащему в основе всех древних религий и дающему начало всей цивилизации. Другими словами, основанием мира является тотальное Зло, природу которого, как мне представляется, Жирар понял глубже, чем кто бы то ни было до него. Можно было бы назвать его философию современной версией гностицизма - учения о "злонамеренном" или по меньшей мере "слепом" демиурге (хотя сам Жирар открещивается от гностицизма, такой аспект в его философии, на мой взгляд, присутствует). Но в черном царстве зависти, конкуренции и насилия Жирар находит просвет - и этим просветом является евангельский текст, идущий, по его мнению, вразрез с мифологической традицией, канонизирующей и сакрализирующей насилие. Кстати, у Жирара есть последователи среди современных католических теологов - например, швейцарский иезуит Раймунд Швагер и англичанин Джеймс Элисон (некоторое время бывший членом доминиканского ордена), - развивающие его идеи применительно к таким традиционно богословским вопросам, как первородный грех, Страсти Христовы и страшный суд. Но и сам Жирар в своих текстах (в частности, в "Козле отпущения") все чаще обращается к богословской, в частности христологической, проблематике.

Читателю Жирара может показаться, что мрачные картины гонений, жертвами которых становятся разного рода "козлы отпущения", обвиняемые в чудовищных и как правило абсолютно фантастических злодеяниях, - дело более или менее отдаленного прошлого. Но это не так. Ведь психологическая основа зла остается неизменной: ею является миметическое желание - "желание желания другого". И необходимость найти крайнего - того, кто возьмет на себя ответственность за все прегрешения и станет мишенью для накопившейся в обществе агрессии, отведя ее в "нужное" русло - актуальна и поныне. Примеров масса. Один из самых свежих - принятие федерального закона об уголовной ответственности за пропаганду гомосексуализма... т. е., прошу прошения, "нетрадиционных сексуальных отношений", уже спровоцировавшее вспышки насилия в отношении гомосексуалистов в разных регионах России. Трудно отделаться от впечатления, что сексуальные меньшинства, угрожающие не то растлением малолетних, не то пресечением рода человеческого (именно такой вывод делаешь из высказываний официальных лиц), в данном случае выполняют ту же функцию, что и ведьмы, наводящие порчу и потраву, евреи, отравляющие колодцы, "враги народа", подсыпающие битое стекло в масло, и прочие "злодеи" прежних времен.

Андрей Фоменко

Иероним Босх. Несение креста. Иероним Босх. Несение креста. 1490 - 1500.

С самого момента зарождения христианства сходство евангельских мотивов с некоторыми мифами использовалось как антихристианский аргумент. Но, хотя языческие апологеты официального пантеизма Римской империи утверждали, что миф о смерти и воскресении Христа принципиально не отличается от мифов о Дионисе, Осирисе, Адонисе, Аттисе, им не удалось воспрепятствовать распространению христианского вероучения. Однако в последние два столетия, когда антропологи обнаружили по всему миру основополагающие мифы, также имеющие сходство с историей страстей и воскресения, представление о мифическом характере христианства закрепилось окончательно – даже среди самих христиан.

Все эти мифы начинаются описаниями грандиозных космических и социальных кризисов, их кульминацией служат страдания загадочной жертвы (нередко подвергаемой насилию со стороны ожесточенной толпы), а завершаются они триумфальным возвращением страдальца, часто оказывающегося божеством. Тот тип антропологических исследований, которые проводились до второй мировой войны и ставили своей целью объяснить сходство между мифами, ныне объявлен «метафизической» ошибкой большинством современных ученых. Однако это вовсе не поколебало скептический настрой антропологов – напротив, каким-то загадочным образом еще сильнее ослабило достоверность религиозного учения, которое раньше должна была заместить научная теория: коль скоро сама наука не в состоянии сформулировать универсальные истины в отношении человеческой природы, то утверждения религии, которая от науки явно отстает, стоят даже меньше, чем мы думали.

Такова современная интеллектуальная ситуация, с которой имеют дело христианские мыслители, когда читают Священное Писание. Событие Распятия не имеет параллелей, равно как и то, что его жертва – Сын Божий, но в остальном это событие человеческой истории. Анализ этого события, исследующий антропологические аспекты Страстей, которые мы не можем игнорировать, если всерьез принимаем догмат о воплощении Бога в человеческом теле, не только обнаруживает ложность скептической позиции, занятой современной антропологией в отношении человеческой природы, но и полностью дискредитирует представление о мифологических основаниях христианства. Мифы народов мира не дают никакого ключа для истолкования евангельского текста; наоборот – евангелия дают нам ключ к пониманию мифов.

15.дуччо.маэста.пилат Дуччо ди Буонинсенья. Маэста. Христос перед Пилатом. 1308—1311

Конечно, Иисус сравнивает собственную историю с некоторыми другими, когда говорит, что его смерть будет как смерть пророков: «…да взыщется от рода сего кровь всех пророков, пролитая от создания мира, от крови Авеля до крови Захарии» (Лука, 11:50 – 51). Но следует спросить: что в действительности означают эти слова? В рассказе о страданиях раба в книге Исайи (52 – 53), чья смерть поразительным образом напоминает Страсти, мы видим толпу, объединившуюся против своей одинокой жертвы, – и точно такие же толпы выступают против Иеремии, Иова, рассказчика покаянных псалмов и т.д. Иосифа в «Книге Бытия» изгоняет толпа завидующих ему братьев. Эти эпизоды имеют одну и ту же структуру «все против одного».

Поскольку Иоанн Креститель – пророк, можно ожидать, что и его гибель будет похожа на гибель его предшественников; и действительно, Иоанн умирает, потому что гости царя Ирода превращаются в толпу убийц. Сам же Ирод склонен сохранить Иоанну жизнь, подобно Пилату, склонному сохранить жизнь Иисусу, но лидеры, у которых нет духу противостоять толпе гонителей, вынуждены присоединиться к ней, что и происходит как с Иродом, так и с Пилатом. В древности самым миметическим из всех искусств считался ритуальный танец, сплачивающий участников жертвоприношения против ожидающей смерти жертвы. Всеобщая вражда по отношению к Иоанну возникает как результат танца Саломеи, организованного Иродиадой именно с целью добиться этого, ожидаемого, результата.

Танец Саломеи не имеет аналога в Страстях, но миметическое или имитативное измерение здесь все же есть. Толпа, выступающая против Иисуса – это та же самая толпа, которая с восторгом приветствовала его в Иерусалиме несколькими днями ранее. Такая неожиданная инверсия типична для нестабильных толп: речь идет не о глубоко укорененной ненависти к жертве, а о волне заразительного насилия.

Красноречивой иллюстрацией миметической заразительности служит рассказ о св. Петре. Окруженный людьми, враждебно настроенными к Иисусу, он имитирует их враждебность. Подобно Пилату и Ироду, он в конечном счете подчиняется той же миметической силе. Даже разбойники, распятые вместе с Иисусом, покоряются ей и чувствуют необходимость присоединиться к толпе. И все же, я думаю, Евангелия не пытаются заклеймить ни Петра, ни разбойников, ни толпу в целом, ни еврейский народ, но вместо этого выставляют напоказ чудовищную силу миметического заражения – откровение, проливающее свет на всю цепь убийств, тянущуюся от Страстей вглубь веков, до самого «основания мира». Авторы Евангелий имели весьма вескую причину постоянно ссылаться на эти убийства, и это касается двух принципиально важных и при этом странным образом игнорируемых слов – «скандалон» и Сатана.

Лукас Кранах Ст. Пир Ирода. 1531. Лукас Кранах Ст. Пир Ирода. 1531.

Традиционный английский перевод «камень преткновения» (stumbling block) значительно превосходит робкие современные переводы, поскольку греческое слово «скандалон» обозначает некое неминуемое препятствие, которое почему-то становится более притягательным (и одновременно отталкивающим) всякий раз, когда мы натыкаемся на него. Когда Иисус в первый раз предсказывает свою насильственную смерть (Матфей, 16:21 – 23), его заявление ужасает апостола Петра, который пытается внушить учителю мирское, честолюбивое желание («будь милостив к Себе, Господи!»): вместо того чтобы подражать Иисусу, Петр хочет, чтобы Иисус подражал ему. Если каждый из двух друзей подражает желанию другого, они оба начинают желать один и тот же предмет. А если они не могут разделить этот предмет, то начинают соперничать за него, становясь друг для друга одновременно моделью и препятствием. Конкурирующие желания взаимно усиливают друг друга, что ведет к эскалации миметического соперничества; восхищение сменяется негодованием, завистью, ревностью, ненавистью и, в конечном итоге, насилием и местью. Начни Иисус подражать желанию Петра, они оба стали бы соперничать за лидерство в политизированном «движении сторонников Иисуса». Чувствуя такую опасность, Иисус резко обрывает Петра: «Отойди от Меня, сатана! ты Мне соблазн [скандалон]!»

Чем больше наши модели препятствуют нашим желаниям, тем более привлекательными они становятся в качестве моделей. Соблазн (скандал) может иметь сексуальный характер, но с таким же успехом он может касаться честолюбивых устремлений. Его следует определять не в терминах его объектов, а в терминах модели/препятствия, вызывающего его эскалацию: миметическое соперничество является движущей силой человеческого конфликта, ведущего к физическому насилию и страданию. Упустив из виду проблему миметического соперничества, мы можем ошибочно принять предписания Иисуса за некую социальную утопию. Но истина состоит в том, что скандалы представляют собой опасность, которой нужно избегать любыми средствами. И в первую очередь нам следует уступать оспариваемый предмет нашим соперникам в борьбе за него и соглашаться с их самыми оскорбительными требованиями: мы должны «обратить другую щеку» своему обидчику.

Выбирая в качестве модели для подражания Иисуса, мы одновременно выбираем его собственную модель – Бога Отца. Не присваивая себе никаких желаний, Иисус провозглашает возможность освободиться от соблазна. Но если мы выбираем собственнические модели, мы обрекаем себя на бесконечные соблазны, ибо нашей подлинной моделью становится Сатана. Искуситель, предлагающий нам желания, более всего способные породить соперничество, Сатана мешает нам завладеть предметом, желать который он нас одновременно побуждает. Он превращается в «дьяволов» (еще одно слово, обозначающее модель/препятствие миметического соперничества). Сатана – это персонифицированный скандалон, что ясно формулирует Иисус в своем упреке Петру.

Перевод с английского Андрея Фоменко

Продолжение: Рене Жирар "Миф ли Евангелие (2)