Для многих мировых культур сад тождествен счастью, это сад земных удовольствий, даже рай. Потерянный рай, откуда наши прародители были когда-то изгнаны, и куда нам так хотелось бы вернуться.

Версаль Версаль

Природа для просвещенного человечества едва ли только мастерская, точнее, место тяжкого труда – виноградник, поле, огород, это также и место отдыха, пассивного наслаждения всевозможными красотами. В идеале же — то место, где только и возможно гармоничное сотрудничество человеческих и природных сил, необязательно враждебных человеку, ведь и природа далеко не всегда — вопреки радикальным экологам — несчастная жертва постоянного вмешательства, грубого, пагубного. Как раз из такого сотворчества и должен явиться тот особый вид искусства — садово-паркового, которое Кант некогда отнес к живописи (как аналог пейзажного жанра), однако, живописью может считаться, наверное, только сад закрытый, недоступный для посторонних, которым можно любоваться лишь со стороны, из-за ограды. Всякий иной все-таки ближе к архитектуре и в определенные эпохи даже оказывал на строительство немалое влияние.

Вилла Адриана в Тиволи Вилла Адриана в Тиволи

В глубокой древности простые смертные могли лишь мечтать о садах, комфортная, «ручная» природа существовала только для избранных — как полумифические висячие сады Семирамиды, вознесенные над уровнем земли и всяческой повседневностью. Если и были публичные сады у римлян, то запомнились не они, но частные виллы, самая крупная среди коих принадлежала императору Адриану и найдена была вновь в XVI веке, поразив архитекторов эпохи Возрождения, привыкших к порядку, своим невообразимым хаосом, нагромождением бесконечно разнообразных мотивов и форм. К тому моменту жители Европы уже обрели совершенно четкое представление о том, каким должен быть сад или парк.

Вилла Адриана в Тиволи Вилла Адриана в Тиволи

Оно складывалось постепенно. В средние века города зеленью не изобиловали — для нее там не нашлось бы места. «Зелени» было так много вокруг, большую часть континента занимали глухие чащи, средь которых скромные людские селения казались островками, слабо противостоящими силе стихий. Казалось, своими стенами город хотел отгородиться и от деревьев тоже — как от врагов. Ни о каких бульварах или скверах на улицах и площадях тогда даже мечтать не приходилось! То единственное место в средневековом городе, что напоминает сад — это монастырский клуатр. Замкнутый двор, примыкающий к собору – территория, изначально тоже не для посторонних (отсюда ее название – по-латински claustrum значит закрытый), место, где монахи и иные духовные лица могли предаваться благочестивым размышлениям, прогуливаясь в тиши и тени специальных галерей, окружавших небольшой садик. В саду были цветы и фруктовые деревья, там мог быть также фонтан, главное же: такой дворик соединял в себе образ двух раев — того, что был в начале времен, то есть райского сада — и другого — ожидающего праведников в конце — небесного Иерусалима, града горнего, к которому отсылал правильный (почти всегда квадратный) план клуатра. Небеса представлялись жителям грязных и тесных, хаотически застроенных средневековых поселений строгим архитектурным сооружением.

Палаццо дель Те в Мантуе Палаццо дель Те в Мантуе

Из клуатра затем вышли регулярные площади, окруженные (торговыми) аркадами, а также публичные кладбища. Регулярный сад имеет более изысканное происхождение. Пожалуй, он ближе к самому собору, ведь именно в садах зодчие продолжили эксперименты с созданием масштабных упорядоченных композиций, подчиненных продольной оси, начинались же такие поиски идеальных архитектурных схем как раз в соборах. Оттого и первый регулярный сад — при палаццо дель Те в Мантуе — получил свое удивительное решение. Композиционная ось здесь совершенно не случайно упирается в полуциркульную абсиду, часть не то разрушенной, не то незавершенной церкви. Получился словно бы храм под открытым небом — то ли традиционной религии, то ли возрожденного язычества, то ли пантеизма Нового времени.

Версаль Версаль

Более того, он стал вскоре и храмом живого бога — могущественного правителя эпохи Ренессанса, il principe, а затем абсолютистского монарха, как короля-солнца в Версале. Разумеется, тоже поначалу закрытый для посторонних, потому не такой многолюдный, как в наши дни — этот дворцовый парк являл всякому посетителю образ единоличной власти буквально надо всеми стихиями, не одной только водой. Пускай водными феериями регулярные парки более всего знамениты — фонтаны, каскады, каналы — именно они привлекают толпы туристов в Тиволи, Версаль или Петергоф. Был еще огонь — фейерверков и праздничных иллюминаций, также воздух — в смысле: пространство парка, небо над парком, масштабные эффектные виды вдали, проступающие сквозь воздушную перспективу, и, конечно, земля, из которой-то и произрастали все деревья, цветы, кусты, которой к тому же по воле владельца сада могли придать ту или иную форму (искусственные горы, скалы).

Парк в Касселе Парк в Касселе

Главное, основа регулярности парка — ось, отчетливое выражение воли монарха, простертой порой в бесконечность, как сверхдлинная прямая дорога в Касселе, берущая начало от павильона на горе, увенчанного статуей Геркулеса Фарнезского, пронзающей затем дворец и устремляющейся по направлению к городу. Либо ось, упирающаяся в какой-нибудь памятник или павильон, указующая на него. Широкая аллея могла порой сужаться, создавая эффект театральных кулис, рождавших в зрителе впечатление, будто парк (порой не такой и просторный) простирается еще на много верст в ту и другую сторону, как в резиденции неаполитанских королей - в Казерте, сад при которой весь вытянут вдоль главной оси, невелик по своим размерам и, тем не менее, производит впечатление чего-то гигантского.

Палаццо Реале в Казерте Палаццо Реале в Казерте

Еще одним источником регулярного парка могли послужить банальные охотничьи угодья — с них начинались Версаль и Шантийи, в Берлине же Тиргартен (по-немецки «зверинец») стал затем главным городским садом. Тогда прямая аллея — это изначально всего лишь просека в лесу, куда егеря выгоняли под пули охотившихся господ зверя, она как бы вторила полету стрелы или пули, в конечном итоге, все тому же человеческому волению, целеустремленности, стремительности, прямоте. Да ведь и симметрия — сугубо человеческое качество, в природе симметричны только «малые формы», вроде листьев и цветов, человек же, следуя не только симметричному устройству своего тела, но также идее равновесия, традиционно подчинял архитектуру принципам симметрии, сначала фасад (античность), а затем и интерьер (Средние века). В Новое время симметричные построения вырвались во внешний мир; начиная с эпохи Возрождения, почти все масштабные замыслы архитекторов были подчинены такого рода схемам. Вплоть до Ле Корбюзье! — пускай затем, по мере реализации модернистского проекта зодчие не только объявили симметрию пережитком академизма, но и добились того, что новые города парадоксальным образом вернулись к хаосу Средневековья. Но то в XX веке, до того же город пережил настоящий расцвет абстрактных, причем отнюдь не чуждых совершенства и красоты композиций, правда, более очевидных на картах или при взгляде с высоты, что не всегда возможно.

Шантийи Шантийи

Всякий парк может город не только в чем-то, быть может, случайно напоминать. Правильнее сказать, долгое время он служил градостроителям экспериментальной площадкой. Прежде всего, зодчим Возрождения, которым уже мало было отдельных зданий, ибо они весь мир желали подчинить своей — или властного заказчика — воле. Но в реальности города все еще строились очень медленно, и еще труднее проходила реконструкция их старых центров, не всегда столь уж необходимая. Потому многие новаторские идеи зодчих оказывалось проще опробовать на садово-парковых затеях, ставших в XVII-XVIII веках почти что макетами новых городов. И то правда, где еще можно было быстро воплотить нечто, кажущееся теперь совершенно естественным, испокон веков бывшим, на самом же деле, появившееся сравнительно недавно — как, например, прямая широкая магистраль (иногда с аллей деревьев, этаким рудиментом регулярного парка), как правило, на что-то ориентированная, площадь-перекресток (то, какими были площади в Средние века, в Петербурге можно понять по немного старомодно-замкнутой, неслучайно не связанной с главной улицей города Дворцовой), от которой в разные стороны разбегалось множество улиц, как от совершенно «парковой» площади Звезды в Париже, наконец, и регулярные, правильной формы кварталы. Роль последних в парках и садах играли стриженые кусты (шпалеры) выше человеческого роста.

Вид от палаццо Фарнезе в Капрароле Вид от палаццо Фарнезе в Капрароле

Первая прямая улица, ориентированная на что-либо (дворец!), появилась в городке Капрарола в Италии, служившем скромным приложением к вилле семейства Фарнезе, так же точно развивалась регулярная планировка французского Версаля (города) или немецкого Раштата, в России же одновременно формировался трех- (по правде сказать, изначально пяти-) лучевой левобережный Петербург и лучевая система аллей в Нижнем парке Петергофа. Но далее всего градостроители пошли в Карлсруэ, где от охотничьего замка проложили по кругу аж 32 аллеи (ровно на столько в то время делился круг, более мелкие 360 градусов придумали позднее), из которых городу отвели сектор в 9 лучей. Лучи пронзают и творят регулярную планировку американского Вашингтона, бразильского Белу Оризонте, австралийской Канберры, европейской Барселоны... В единственной стране Европы, градостроители которой так и не открыли красоты прямых широких улиц — Англии, в садах и парках, тем не менее, не было недостатка в регулярных осевых построениях, поныне зримо противостоящих унылому хаосу старых и новых городов.

Дворец и парк в Карлсруэ Дворец и парк в Карлсруэ

И это важно. Противопоставление английского парка всякому иному (прежде всего, французскому), как пейзажного (естественного) регулярному (искусственному, иначе надуманному), сколь бы привычным оно нам не казалось, все-таки не вполне корректно. Прежде всего, тот и другой тип парка были практически одновременно придуманы в одной стране — в Италии, а уже оттуда разошлись по всему миру. Можно даже говорить об изначально трехчастных садах. 1) открытое пространство цветников перед дворцом – партер, то, из чего получились в дальнейшем просторные городские площади, 2) район стриженых кустов – боскетов с потайными комнатами, статуями и павильонами. 3) наконец, фрагменты нетронутой (или почти нетронутой) природы, которые грех было не включить в парковый ансамбль, ведь в таких уголках парка от садовника требовалось меньше всего усилий… Кажется, другим нациям, особенно заальпийским с их более суровым климатом, а порой и более скудной природой нечего было к этим замечательным изобретениям добавить. Но нет, французские зодчие, обслуживавшие централизованное, могучее государство привнесли в сады совершенно новый масштаб, им также принадлежит идея помещения в центр парка канала, вернее, протяженного пруда правильной формы, имитирующего канал, хотя, по сути, никуда не ведущего. Но ведь и небольшой, но квадратный пруд (как квадратное дерево) ничуть не менее странен с точки зрения природного ландшафта, нежели бьющие вверх фонтанные струи.

Англичане же, как известно, придумали газон. Впрочем, сделали они это гораздо раньше, так что можно предположить, что первый шаг к публичным зеленым пространством был сделан именно на туманном Альбионе, где непременным урбанистическим спутником средневекового собора была вовсе не (пыльная, грязная) площадь, но эффектная лужайка с аккуратно подстриженной травой, так называемый cathedral green. Потом из него получились college greens, между прочим, не что иное, как родина современного спорта — предок полей и для футбола, и для гольфа. Такой многовековой зеленый газон, по которому не только можно, но и должно ходить (бегать, скакать на лошади), стал непременным атрибутом и английских усадеб. Секрет его приготовления англичане никому не выдали, сколь бы велика не была мода на английские парки, распространившаяся по Европе в век Просвещения (все публичные сады — порождение этой моды). Со вполне обоснованной иронией смотрят англичане на некошеные луга, которые отчего-то в континентальных садах (у нас в том числе) занимают место главного элемента настоящего английского парка – газона.

Хаутон Холл Хаутон Холл

Но перспективы и оси никоим образом такой любви к зелени (и нелюбви к пестроте, скажем, цветочных клумб) не противоречат. Как и отказ от регулярных прудов или стриженых боскетов. Тот вид, что открывался с террасы усадьбы премьер-министра Ричарда Уолпола Хаутон-холл с его подобием взлетной полосы аэродрома немногим уступал главной перспективе Версаля. Идею власти, по крайней мере, выражал столь же определенно.

Куин Стрит Гарден в Эдинбурге Куин Стрит Гарден в Эдинбурге

Однако по мере проникновения в город (в ходе реконструкции европейских городов в XIX веке), по мере обретения все большей доступности, публичности парк заметно измельчал. Толпы народа, кажется, повредили ему более всего. Когда те куда-нибудь исчезают (плохая погода, не сезон), всякий такой парк выглядит куда как лучше. А расположенный в самом сердце Эдинбурга Куин-стрит-гарден удивляет и влечет именно своей недоступностью: ключи от него выдают только жителям соседних домов, такова традиция. И вместо того чтобы брюзжать по поводу замшелой недемократичности шотландской элиты, в этот парк заглядываешь осторожно и с какой-то особенной тоской по ушедшим временам, когда сады за неприступной оградой были, в самом деле, похожи на пейзажные картины, гулять по которым можно только в мечтах.

Продолжение