Сегодня на сайте «Коммерсантъ» появилось большое интервью Михаила Пиотровского, озаглавленное «Для опасений дальнейших попыток что-то у Эрмитажа отобрать основания остаются». В нем директор Эрмитажа, отвечая на вопросы Киры Долининой, обстоятельно и аргументированно высказывается о недавнем конфликте с ГМИИ имени Пушкина.

2013_07_17_zloba interview Piotrovsky

«В музее мало повесить знаменитые полотна, нужно создавать определенный музейный продукт, который привлечет людей» - говорит Пиотровский. Эти его слова перекликаются с мнением, высказанным историком искусства Григорием Козловым в недавнем опросе на сайте «Артгид» о дальнейших путях развития Пушкинского музея: «Основное завоевание Антоновой заключается в том, что на пустом, но близко расположенном к Кремлю месте она создала не музей, а иллюзию большого музея. Пустом, потому, что отсутствует не только первоклассная коллекция, но, главное, нет современной концепции и коллектива. Только стены и то, что принято называть «шедеврами», музеем не является».

ART1 публикует важные на наш взгляд фрагменты интервью Михаила Пиотровского.

На нас очень много уже было атак: тут и бесконечные проверки, и история с кражей, которая, по моему мнению, была срежиссирована, и вот последний спор по поводу коллекций Щукина и Морозова — слишком лакомый кусок. Я уверен, что мы сможем работать с ГМИИ над совместными проектами, но победной эйфории быть не может.

Эта история научила меня тому, что все время нужно быть настороже. Хотя давно было понятно, что реституционные вопросы столь соблазнительны, что они соблазнят и твоих коллег, а не только турок, египтян, немцев, церковников и т. д., так что неожиданности могут прийти с любой стороны. К чему, впрочем, жизнь и 20 лет директорства меня неплохо приучили.

«Восстановление» ГМНЗИ как самостоятельного музея противозаконно. Но тут можно найти разные способы — от виртуального музея до большой, подробной временной выставки о Щукине и Морозове и вместе (как «русский взгляд» на французское искусство от импрессионизма до салона), и по отдельности (по каждому коллекционеру и лучше бы в «родных» интерьерах). А вот за что я этому скандалу благодарен, так это за то, что мы смогли за несколько недель раскопать множество документов и интереснейших фактов о «музейном переделе» 1920–1940-х годов. Это надо будет изучать дальше и публиковать.

Этот скандал, безусловно, утыкается в проблему освоения музеем куска земли. Но на самом деле это очень важная проблема для всех музеев мира: когда мы просим денег на строительство, мы говорим, что у нас в подвалах море вещей. Мы уже вдолбили всем в голову, что в запасниках музеев лежит все, что нужно обязательно видеть. И это действует. Потом строятся музеи по всему миру и дальше — бумц! — оказывается, что проблема не столько в том, чтобы все это содержать, а в том, что не хватает вещей, которыми бы надо это заполнять.

В стране осталось два нетронутых имущественных комплекса — Академия наук и Музейный фонд. Академию сейчас трясет. И нас всегда трясли, потому что как же так, такой кусок собственности и сокровищ! Но сокровища эти работают, только когда они в хороших руках.

Вот это то, что больше всего беспокоит меня во всех этих переделах: раз можно это, то можно и следующее. А следующее у нас приватизация. Вроде бы до этого еще не дошло, но тенденции есть. Есть представление о том, что музейные коллекции не умеют хранить. Значит, нужно присылать людей в погонах, которые умеют учитывать и хранить. И есть устойчивое мнение, что, с одной стороны, в музеях идиоты сидят, а с другой стороны, что там такие сокровища, что только взял и уже все, ты миллиардер. Что на самом деле не совсем верно. Для того чтобы все эти вещи стали миллионами, нужно работать.

Первое: если бы у нас отобрали Матисса, то мы бы пошли в суд и потребовали обратно из ГМИИ все, что взято из Эрмитажа. Второй иск тоже совершенно ясен: «Бриллиантовая кладовая» Зимнего дворца. Она была увезена в Москву. Теоретически мы можем начать требовать вещи, попавшие от нас и в другие музеи.

Понимаете, взорвано пространство, которое мы только-только большими усилиями утихомирили именно тем, что есть единый музейный мир, чтобы вместе делать выставки, что-то придумывать, встречаться, обсуждать проблемы. В таких болезненных делах мне ближе принцип отложенного решения — как в храме Гроба Господня в Иерусалиме.

Из активно действующих сегодня центров за границей у нас Амстердам. Из российских — Казань и Выборг. В планах Барселона, Вильнюс, Омск, Владивосток, Екатеринбург. Но тут есть одно но: в 2014 году мы никуда ничего возить не будем. Будем отмечать свое 250-летие показами здесь. Чтобы не было этих советских помпезных юбилейных выставок и заседаний со славословиями и обязательным привозом шедевров от не очень-то желающих этого коллег. Мы хотим другого праздника. Вот «Манифесту» привезем.

Никаких сильно мощных кураторов не нужно. Искусство говорит само за себя. Люди должны быть скромны. Идея куратора, который сам все сочинит и сделает, она, может быть, годится для очень современного искусства.

Теоретически можно (показать коллекцию Щукина и Морозова в Москве - ART1), но только не в Музее имени Пушкина. И мне нужны железные гарантии возврата. Потому что после этого финта я никому не верю. Я не верю, что не будут собираться толпы народа и не скажут, что никуда вещи не отпустят.

На самом деле в музейном сообществе произошли большие изменения, и не всегда они таковы, какими должны быть. Появляется больше рыночная, чем традиционно интеллигентская мораль. Мне не хватает в музейном сообществе памяти старой интеллигенции. Но важно то, что за эти 20 лет музеи сохранили все свое музейное достояние. Вот все эти эпизоды — то украли, это украли — это ничтожно по сравнению с тем, что могло бы быть и что творилось вокруг. Люди тогда получили возможность говорить, принимать решения. Они сейчас очень боятся, что у них отнимут право на решения.

Проблема в том, что сегодня юридически директора учреждений культуры абсолютно не защищены — учредитель (Минкульт) их может уволить без объяснения причин в любой момент. Это прописано в наших контрактах. Союз музеев этим обеспокоен, но пока это так.

Когда в музее есть внятная преемственность, это правильно. Тогда легче говорить с властью.