В пространстве Biblioteka прошла презентация «голландского» номера журнала «Проект Балтия», на которой с лекцией выступил его создатель Барт Голдхорн. ART1 поговорил с нидерландским архитектором о том, как связаны архитектура, идеология, экономика и медиа.

img_9639_ Фото Алисы Гиль

Константин Бударин: Как вы вообще оказались в России?

Барт Голдхорн: В начале 1990-х Россия стала очень модной в Европе. В стране, где происходят такие изменения, было безумно интересно находиться. Еще интереснее было понять, как на эти перемены реагирует архитектура. Я получил грант и отправился сюда. Придумал журнал «Проект Россия», нашел финансирование и начал его издавать. Хотя это - только один из проектов, над которыми я работал. Найди я деньги на другую идею, все могло бы сложиться иначе.

К.Б.: Вокруг вашей фигуры существует определенный миф. Согласно ему, Барт Голдхорн очень хотел что-нибудь построить в России, но понял, что сделать это невозможно, пока саму Россию хоть как-то не образуешь. И так появился первый журнал.

Б.Г.: (Смеется) Ну, нет. Оказавшись в России, я очень быстро понял, что построить здесь что-то — нереально. В 1993 году вокруг был полный хаос. На тот момент у меня было маленькое бюро, но, говоря откровенно, я сомневался в профессии архитектора. Мне казалось, что ответственности слишком много, а свободы слишком мало. Может быть, поэтому я стал не архитектором, а редактором, культурным деятелем от архитектуры.

К.Б.: Как взаимодействуют архитектура и медиа?

Б.Г.: Практика показывает, что интересная архитектура не всегда приспособлена для жизни. И по мере того, как значение медиа выросло, эта тенденция только усилилась — успех здания теперь больше зависит от хорошей фотографии, чем, скажем так, от рецензий пользователей.

С другой стороны, надо иметь в виду, что объекты, которые появляются в медиа — это лучшее из того, что в принципе существует. Никто не станет печать плохие проекты. Можно сказать, что если картинки появились, значит объект качественный.

К.Б.: В лекции вы представили историю голландской архитектуры второй половины ХХ века как историю архитектуры вообще. Голландия — это место реализации мировых идей?

Б.Г.: Не только она, то же самое можно сказать про Францию, Бельгию, Англию. Голландия является представителем западноевропейской культуры, которая все еще доминирует в мире. И процессы, определившие развитие голландской архитектуры, связаны с общественными изменениями, общими для всей Западной Европы. Но разобраться с голландской архитектурой я смог именно благодаря жизни в России. Отсюда гораздо проще увидеть связь архитектуры с экономикой, и понять, что эта связь породила определенные типы взаимодействия.

img_9560 Фото Алисы Гиль

Голландскому архитектору, к примеру, трудно представить, что можно спроектировать один и тот же дом для нескольких участков. Он ответит: «Как? Это нельзя!» Нас учили, что каждый объект должен иметь отдельный проект, это само собой разумеется. И сказать что это не так — табу. Это противоречит профессиональной этике и морали, которая обоснована определенной экономической моделью. А таких моделей не одна, а несколько, поэтому странно было бы их исключать. Скажем, архитектор может получать роялти за каждый построенный по его проекту экземпляр — в дизайне и многих других областях именно так и происходит. Это нормально работающая модель. Но архитекторы почему-то всегда считают себя уникальными и не смотрят на других.

К.Б.: Вы также рассказывали о периоде, когда студентам-архитекторам была не чужда политическая ангажированность с левым уклоном. А потом, с приходом Рема Колхаса, все политическое рассосалось и, кажется, что в сегодняшней голландской архитектуре политики нет вовсе.

Б.Г.: Безусловно, это интереснейший переход. Мне кажется, дело в стремлении молодежи к эмансипации. Есть очень интересное интервью с Колхасом, где он страшно критикует тех, кто пытается сделать архитектуру более гуманной, человечной. Он говорит, что его просто тошнит от патерналистского мнения, будто архитектура может спасти человека. Этот неолиберальный взгляд в духе Айн Рэнд оказался очень привлекательным для молодежи. Интуитивно студенты поняли — это то, что нужно. На тот момент многие учителя были марксистами, писали книги о том, что надо идти в старые районы и помогать рабочему классу. А мы не понимали, что они имеют в виду. Рабочий класс? Да он больше зарабатывает, чем мы! У них есть все — телевизоры, машины. Почему мы должны им помогать?

Этот перелом олицетворяет Эрик Ван Эгераат, это буквально его персональная история. В начале 1990-х, когда развалился СССР, он развелся с женой. Сказал, что вся эта левая идеология ему надоела и он хочет быть нормальным богатым человеком. Если в более старшем поколении многие еще были членами коммунистической партии, увлекались левыми идеями, как тот же Эгераат, то для людей моего возраста коммунизм выглядел уже как полный абсурд. Собственно, так и появилось поколение постмодернизма, к которому я принадлежу.

К.Б.: Из чтения книги «Нью-Йорк вне себя» мне показалось, что Колхас левый, просто он говорит, что плыть надо вправо, и тогда бассейн станет двигаться влево.

Б.Г.: Иногда получается и наоборот.

К.Б.: Как в Советском Союзе — двигались влево, а оказались в тоталитарном государстве. И кажется, Колхас предложил новый тип отношения к ситуации.

Б.Г.: Колхас показал, что в какой-то мере мы уже перешли грань. У нас больше нет возможности быть левым или правым. При этом увидел, что капитализм обладает невероятной силой и осуждать его глупо. Это не значит, что все вдруг стали правыми. Просто в сложившейся ситуации потребовалось придумывать новые способы производства идей. Левые интеллектуалы старой закалки, по существу, могли только ругаться.

img_9578 Фото Алисы Гиль

К.Б.: Вы предлагаете изменить подход к архитектурному проектированию при помощи выделения в городе стандартных участков. Не кажется ли вам, что роль таких вот больших концепций сегодня влияет на архитектуру даже больше, чем сами архитекторы? Скажем, в проекте, построенном Альдо Росси в соответствии с берлинским градостроительным кодексом Ханса Штиманна, авторство надо делить пополам.

Б.Г.: Да, нечто подобное уже происходит. В Берлине была большая дискуссия по поводу введения кодекса. Конечно, архитекторы жутко протестовали против введения ограничений. Но их гениальность в том, что они сразу решили массу градостроительных проблем. Хотя я согласен, что архитектура при этом становится менее важной.

Если говорить про мой город кварталов, то конкурс показал — одинаковые участки вовсе не предполагают одинаковой архитектуры. Мой подход гораздо менее жесткий, чем у Штиманна. Я не говорю, что все границы участка должны быть застроены, хотя хорошо, если каждый угол все-таки занят. Плохо, если в середине участка стоит башня, а вокруг — поле, но теоретически так тоже можно делать. Факт состоит в том, что при капитализме заказчик будет настаивать, чтобы ты проектировал весь участок. Что представлял собой социалистический город? Это свободно разбросанные на участке здания. Граница участка — это вообще не проблема. Я хорошо помню, что в 1983 году, увидев проект Колхаса для театра в Копенгагене, я не сразу понял, что это — он имел странную, нерегулярную форму. Тогда я не понимал, как такое может быть. Я привык видеть дом как правильную композицию, а этот театр имел форму участка. Это был один из первых проектов, повторивших форму участка.

К.Б.: На ваш взгляд, журналы «Проект Россия», «Проект Балтия» оказывают влияние на архитектурный процесс?

Б.Г.: Мне кажется, если в журнале есть реклама, значит он все-таки обладает влиянием. В последнее время важным медиумом стал Интернет, что мне совершенно чуждо. У журнала есть легенда, в нем мы можем себе позволить обрабатывать материалы, чистить чертежи. Журнал приносит деньги, которые эту работу оплачивают. В интернете денег нет и качество информации становится заметно слабее. Но конкуренцию он все-таки составляет. Вероятно, потому, что дешевый.

К.Б.: Получается, что вы все таки правый. Ругаете вот общедоступный Интернет.

Б.Г.: (Смеется) Нет, я левый, как ни странно. Но в России я стал по-другому мыслить. Здесь все получается наоборот. Все вверх ногами.

img_9557 Фото Алисы Гиль

Иностранцы, которые хотят строить в России, часто этого не понимают. Скажем, проекты новых общественных пространств. Они не понимают, что мы находимся в стране, где существует изобилие общественного и не хватает именно частного. Эти идеи возникают, потому что на западе под влиянием неолиберализма общественных пространств практически не осталось, вот архитекторы и вынуждены бороться за такие места. Но в России стоит бороться за качество, а никак не за количество. Многие этого не понимают, и меня это раздражает. У России своя, оригинальная история. И она присутствует в городе. Можно поменять политическую систему, экономическую модель, но бетонные здания все равно будут стоять. И хочешь не хочешь, надо с ними работать.