В Лондоне хотят воссоздать Хрустальный дворец, построенный к Всемирной выставке 1851-го года и сгоревший в 1936-м. Новость о том, что не только в Петербурге испытывают болезненную тягу к старине, конечно, успокаивает, как и всякое свидетельство присутствия на планете себе подобных. Вместе с тем, вероятное возвращение Хрустального дворца, мифологического прародителя современной архитектуры – повод задуматься над тем, куда он завел нас за сто пятьдесят с лишним лет, прошедшие с момента постройки.

Хрустальный дворец. Общий вид. 1851 год

Авторы идеи воссоздания – владельцы китайской девелоперской компании, которым попросту недостает вкуса, чтобы отличать копию от оригинала. И все-таки их предложение кажется симптоматичным. Те, кто изучал по тем или иным причинам историю искусств, знают, что современная архитектура началась с Хрустального дворца. Нет-нет, не надо думать, что Хрустальный дворец – это такая штука из учебника, про которую нужно все как следует зазубрить, чтобы потом блистать эрудицией в кругу надменных, оторванных от жизни и архитектурной практики интеллектуалов. Выбор точки отсчета в данном случае не носит исключительно символического характера. В Хрустальном дворце была заложена значительная часть тем, вокруг которых архитектурная мысль продолжает вращаться и спустя 162 года с момента открытия той знаменательной выставки. Спроектированный садовником Джозефом Пакстоном, Хрустальный дворец представлял собой гигантскую сплошь стеклянную конструкцию на металлическом каркасе, собранную из заводских деталей. Последнее позволило позже перенести ее из Гайд-парка на новое место, надстроив еще два этажа. Садовник появляется на сцене вовсе не случайно: кто еще, кроме строителя оранжерей, может спасти положение, когда времени до открытия осталось слишком мало, а проведенный конкурс не дал желаемого результата?

Королева Виктория на открытии выставки. 1851 год

Однако техническими новшествами Хрустальный дворец не исчерпывается. К нему возвращаются снова и снова в попытках сделать какие-то принципиальные обобщения о том, что есть современная архитектура и каковы границы ее возможностей. Рем Колхас в теперь уже хорошо известной книге «Обезумевший Нью-Йорк» обращается к нему, а, точнее, к его манхэттенскому двойнику 1853-го года, как к источнику философских концепций: «Он способен вмещать в себя самые разные вещи: предметы, людей, знаки, символы. Единственное, что их связывает между собой – простой факт их сосуществования в одном пространстве».

Найдутся и более актуальные примеры. Буквально пару месяцев назад мне посчастливилось беседовать в Джамелем Клушем, модным французским архитектором, самым молодым участником проекта Большой Париж. Мы долго дискутировали о том, имеет ли эстетический фактор решающее значение для формирования качества городской среды. Мне казалось, что к красоте он относится примерно так же, как к мумии, то есть считает ее ценным достоянием прошлого. Я несколько раз задавала ему один и тот же вопрос, по-разному преподнося его: не кажется ли ему, что успех общественного пространства зависит не только от того, насколько оно удобно и функционально, но и от того, насколько оно иррационально нравится людям? В этом был элемент провокации: на самом деле, его определение архитектуры казалось мне невероятно красивым в своей простоте и законченности. Он говорил, что архитектура – всего лишь создание климата, в узком и широком смысле слова. В качестве первого примера он привел новый офис компании Google, но поскольку я продолжала настаивать, то стал подыскивать что-то более убедительное. Этим чем-то и оказался Хрустальный дворец. Он был пространством, защищенным от осадков и с регулируемой температурой в помещениях, что позволяло высаживать в Лондоне африканские растения практически под открытым небом. (Кстати, в Хрустальном дворце не было искусственного освещения). Словом, Хрустальный дворец, сгоревший в 1936-м году, продолжает быть основой основ, отправной точкой для кажущихся радикальными теорий.

crystal_palace_fire_1936 Хрустальный дворец в огне. 1936 год

В Лондоне на воссоздание дворца смотрят, понятное дело, с практической стороны. Людям не нравится сама идея застройки парка коммерческим сооружением. Но есть у лондонцев и более тонкие соображения: призрачность Хрустального дворца стала его неотъемлемой частью, так что физическое восстановление его уничтожит, а не наоборот. Но, может быть, этот призрак и пора наконец-то уничтожить? Что, если снова став материальным объектом, он не будет восприниматься так важно и так свежо, как многие к тому привыкли?

Сто пятьдесят лет – солидный срок, даже для потусторонней сущности. Желание сегодня восстановить Хрустальный дворец во многом сродни историзму середины XIX века, в контексте которого Хрустальный дворец и появился как нечто революционное. Становится понятно, насколько, на самом деле, современная архитектура консервативна, как мало неожиданного она в состоянии предложить миру и насколько она нуждается в новых мифах. Если старые для этого должны быть разрушены, и тем более, если парадоксальным образом это должно произойти путем физического воссоздания, то, может быть, стоит рискнуть?

В Петербурге, где никому нет никакого дела до лондонских парков, и некому обвинить автора в поддержке коммерческих организаций, вторгающихся в публичные пространства, рассуждать об этом особенно хорошо.