Когда галерея переезжает и относительно упорядоченная жизнь превращается в спотыкание о коробки, распинывание километров пленки и обсуждение возможности создания псевдобромойля на полу, волей неволей начинаешь присматриваться к вещам, которые напрямую тебя не касаются. Это, надо думать, небезызвестный синдром бабки на скамейке, прямые обязанности которой в общегуманитарном смысле сведены к минимуму.

2013_08_02_Kot kota

Например, мой недремлющий мозг странным образом увлекла история котиков в искусстве. Странным, потому что к животным вообще, и к котикам в частности я отношусь хорошо, но мягко говоря, прохладно. Усипусить на что-то пушистое мне природой было отказано. Кроме страшного греха равнодушия к братьям нашим меньшим, я должна также признаться в мании тотального присутствия в социальных сетях и нежной любви к интернет-мемам.

Именно поэтому публикаций с потенциалом холивара я ждала года полтора, запасая попкорн и семечки с того самого дня, когда Света Петрова показала мне первую картинку с жирным рыжим котом, внезапно подменившим Венеру Анадиомену в известном шедевре Боттичелли. «А как же Котя?», – спросила я. Котя, плод ума холодных размышлений художника Бориса Бергера, проживающего преимущественно в Германии, уже давно с удобством расположился в самой глубине моего сердца. Меня очень устраивала его почти античная отстраненность, своим холодноватым мимими выявляющая глупость происходящего или, наоборот, его значительность. Пять лет я наблюдала, как Котя живет духовно богатой, политически активной жизнью, постепенно превращаясь для меня в своеобразный маркер происходящего в мире. Собственно, это, наверное, лучший способ отгородиться от хронически кусающейся реальности – воспринимать ее через Котю. Поэтому появление рыжего соперника, обремененного к тому же пафосно емким именем Заратустра, меня не сильно взволновало. К тому же у Светланы были большие планы и, в общем, вполне коллаборационистского с Котей свойства.

Коты жили своей вирусной интернет-жизнью, размножаясь и мутируя вполне мирно до тех пор, пока Заратустра вдруг не обрел голос под ресурсом fatcatart и не стал чуть ли не главным действующим лицом фестиваля grafffest. О нем заговорили, и, что страшнее всего, заговорил он сам, превратив милую шутку в дурной китч.

Мы почти насмерть разругались с лучшей подругой и, по совместительству, партнером в галерейных деяниях, в споре какой котик лучше.

– Рыжий встроен в искусство, он общается, коммуницирует с шедевром, - убеждала меня она.

– Ты не понимаешь, - кричала я, заламывая немножко руки, - Котя – модификатор, он задает дополнительные плоскости восприятия!

Будучи более интернетно продвинутой, я показывала ей Котя-картинки в большом количестве: ну посмотри же, посмотри, ну вот же!

– Ну не знаю, все равно петровский кот мне нравится больше, - говорила она, аккуратно закрывая за собой двери.

Мы расходились, недовольные друг другом, потому что обычно наши взгляды на прекрасное совпадают процентов на 99.

Но это все пустяки, дело житейское, мы же не собираемся выставлять котиков ни тех, ни других. Важно другое. Мы так часто упираемся в обвинения в плагиате, репликации, воровстве идей и сюжетов, техник и практик, что проблема еще будет обозначаться все более и более явно. И нам придется отбивать тех, кого мы полюбили любовью галериста, от нападок соперников и конкурентов, а правового механизма фиксации как такового нет. Все очень зыбко, мы существуем в мире компиляций и симулякров, да и котики тоже суть симулякры, просто с разным контекстом и подтекстом. Я не говорю уже о том, что многие творческие жесты осуществляются и вовсе параллельно. Неприятно, когда вдруг обнаруживается, что радио изобрел не только русский Попов, но и итальянец Маркони. И с этим неприятно придется наверное как-то жить. И не раз. Выигрывая и проигрывая пиар-битвы, которые, к сожалению, стали основным маркером реальности бытия.