Говорить о памятниках — дело тяжелое, особенно в Питере, — публика консервативная, а художники еще консервативнее. Поэтому в Эрмитаже на выставке Кабакова и Лисицкого я, наконец, осмыслил, насколько серьезный памятник предложили Илья и Эмилия — «Памятник тирану».

kabakov_01

Когда началась перестройка, целая группа продвинутых концептуальных художников выдвинула свои версии того, что можно делать с советскими памятниками. Я помню чудесные предложения Комара с Меламидом. У Леонида Сокова был вариант складывающегося, как игрушка, памятника — нажмешь на донышко, и складывается. Еще у него был изумительный памятник Ленину с голубями на плече — масса интересных вариантов, но ничего их этого не было произведено. И не могло быть произведено. Потому что работать не с интеллектуалами, а с широким зрителем очень сложно.

И вот я поразился Кабакову. Он — отец русского концептуализма. Потеряв сопротивляемость среды, он занялся интеллектуальными играми. В свои восемьдесят лет он все еще набирает мощь. По-моему, проект «Памятника тирану» — самая лучшая его работа, потому что она простая и понятная, это русский нарратив. Дается площадь проекта и пьедестал, по-сталински сделанный, неоампирный, центрованный, что уже намекает если не на сакральность, то на ритуал. Обычно там ставился Лукич или в 1950-е годы в борьбе за национальное достояние — фигуры культурных прогрессивных деятелей. Здесь — потрясающая фигура. Тиран (намек на Сталина), идет в фуражке по аллее, протягивая руки к людям. И это очень сложный и интересный жест. Здесь много подтекстов, но вполне конкретных, а не каких-то вздохов и мечт.

kabakov_02

Покидание места силы, места власти — традиционный монархический прием. Как когда-то Иван Грозный уступал место татарскому царевичу — «Всё, не люб я вам, и не буду я больше править», — а потом возвращался с еще большей кровью. Поздний Сталин тоже — «Не хочу быть генеральным секретарем, прошу меня по возрасту заменить», — и зорко поглядывает, кто попытается на его место сесть. Это традиционный жест усиления власти за счет уклонения. Но смысл не только в этом. Памятник идет к людям — он хочет чего-то человеческого. Он протягивает руки не для того, чтобы поймать. Его жест говорит: «Граждане, постойте, послушайте меня». Он жалок, потому что очень напоминает старого, разбитого ударами Сталина.

kabakov_03

Он тянет старческие руки, хочет что-то объяснить, уйти в народ. И в то же время это жест зловещий — ему хочется не только человеческого, но и человечинки. Дело не в отдельной удаче Кабаковых. Дело в том, что в этом проекте они рассказали об очень многом. Обычно памятники говорят о чем-то одном — жертвенности, героизме, историческом моменте. А здесь многозначный и нарративный памятник, который доступен чтению. Это великий демократический шаг мэтра концептуализма, спустившегося со своего эзотерического пьедестала. Это уже мудрость, когда человек не играет в игрушки, не подмигивает возможностями и прецедентами — мол, можно так, а можно и эдак; может, я пошутил, а, может, вернулся в космос. Вот из такого Кабаковы вышли к народной картине, народному памятнику, дали возможность читать не только Гройсу и продвинутым критикам, а любому человеку.

kabakov_04

Очень многие нравы — и политиков, и публики — изменились бы, будь такой памятник установлен в России — памятник власти, которая персонифицирована людьми, избегает личностности и двойственно относится к народу. Масса русских историй стоит за этими старческими руками, которые пытаются кого-то ухватить и репрессировать. И в то же время это жест отчаяния — «Поймите меня, примите меня».

Такой памятник стал бы уникальным объектом осмысления. Чего в нем нет, так это очернения и насмешек, а есть одно вопрошание. Это историософская вещь о власти. И чем больше искусство на биеннале напоминает энтертейнмент, тем сильнее выглядят такие экзистенциальные вещи.