Дан Бодан – самый любопытный подписант нью-йоркского лейбла DFA: энергичный рыжеволосый канадец, осевший в Берлине, пишет томно-мечтательные песни о сексуальных приключениях, обладает шелковым тембром черной соул-дивы и натурой вечного бессребреника с лэптопом. Четырех песен, которые сумел найти в Интернете Егор Антощенко, оказалось достаточно, чтобы бросить все дела и отправиться на концерт Бодана в Таллинн.

Aaron

Встреча с Боданом назначена в Olde Hansa – одном из самых известных таллинских ресторанов, который специализируется на старинной немецкой кухне. Разговор начинается за кружкой медового пива. На Бодане та самая толстовка, в которой он появился в клипе Aaron, и шапка набекрень. Время от времени мы ловим на себе недовольные взгляды пожилых туристок — Дан активно жестикулирует и перекрикивает всех вокруг.

dsc06048

Егор Антощенко: Ты же в Таллине всего на несколько часов?

Дан Бодан: Да, сегодня ночью отыграю концерт и в 6 утра самолет — завтра я выступаю в Берлине.

Е.А.: К счастью, мы все успеем: исторический центр можно при желании за полчаса обойти.

Д.Б.: Здорово было бы, конечно, тут задержаться. Мне иногда говорят: круто, ты так много путешествуешь! Но когда приезжаешь, чтобы сыграть концерт, толком и не видишь ничего... (отхлебывая) Хм, ничего! Я вообще не очень люблю сладкое пиво, но это в самый раз. Чем-то напоминает эфиопское медовое вино. Или сидр — хотя в сидре есть горечь. А это напоминает о Рождестве!

Е.А.: А в Берлине ты что пьешь?

Д.Б.: «Штайнберг». Сорок центов бутылка. Пиво рабочего класса, но при этом вполне неплохое.

Е.А.: Как ты вообще в Германии оказался? Ты же из Канады родом.

Д.Б.: Да, я из французской части, но никак не связан с Квебеком. В Берлин я попал после Праги, куда меня пригласил один парень в 2007-м — типа потусоваться. Мне там не очень понравилось — слишком туристический город. И какие-то постоянные передряги там со мной случались, связанные с сексом или наркотиками. Так что я решил переехать. Первое время учился фотографии. Сейчас зарабатываю в основном концертами, реже — видеомонтажом. В принципе, Берлин — доступный город. За студию ничего не плачу — она находится у друга в офисе. Жилье не слишком дорогое. Бюджет у меня, конечно, очень ограничен, но на жизнь хватает.

dsc06047

Е.А.: Как ты свою манеру пения выработал? Если тебя не видеть, то кажется, что это какая-то черная женщина поет. А потом ты смотришь клип на песню Aaron и в ступор впадаешь.

Д.Б.: Моя сестра очень хотела петь на Бродвее, поэтому со временем я тоже стал посвящен во всякие театральные дела. И начал петь — правда для себя. Мне нравилось выступать перед незнакомыми людьми, но никак не перед семьей. И это до сих пор так. В 16 я начал посещать занятия по фортепиано — у меня был крутой учитель, такой старый гей, молодость которого пришлась на 1950-е. Он прекрасно разбирался в академической музыке XX века. А я как-то купил саундтрек к фильму Кубрика «С широко закрытыми глазами», и мне безумно понравилась пьеса Лигети оттуда. Так что все занятия он рассказывал мне об основных идеях Лигети, Штокхаузена и других современных композиторов. Наверное, тогда я впервые по-настоящему увлекся музыкой: меня потрясло, что она может быть одновременно умной и увлекательной. Но на фортепиано играть так и не научился — слишком сложный инструмент. Еще я в 16 слушал очень много джаза — наверное, единственный во всей школе. Особенно любил женский вокал: Билли Холидей, например. Или Нину Симоун — вот это личность! Черт — я забыл, о чем был вопрос, совсем не умею давать интервью!

DP

Е.А.: С Артуром Расселлом ты пересекался когда-нибудь?

Д.Б.: Естественно! Мало кто избежал его влияния: это уже точка отсчета. Любой трепетный юноша с ноутбуком чем-то напоминает Расселла — но мне не кажется, что он каким-то особым образом на меня повлиял, ну разве что, я часто добавляю эхо на свой голос, использую реверберацию.

Е.А.: Во всех статьях о тебе, которые я читал, первым делом почему-то говорилось об эксцентрике, о том, что ты «самый странный артист DFA».

Д.Б.: Это мне вообще непонятно! У всех моих песен самая обычная поп-структура. Иногда говорят, что у меня странный звук и продакшн. Но когда слушаешь какого-нибудь Джастина Тимберлейка или Бейонсе, то понимаешь — у них у всех особенный продакшн, в этом вся соль! Уже не говоря про Канье Уэста — вот уж кто звучит по-настоящему странно, и при этом едва ли не главная поп-звезда сейчас. Может быть, все это потому, что для многих «странность» — это своего рода фетиш. Наклеил ярлык leftfield — и все нормально.

Е.А.: Ты сам до ума свои треки доводишь?

Д.Б.: Я записываю и делаю самое базовое сведение — потом песней занимается тот или иной продюсер. Правда, чаще всего эти продюсеры — мои друзья. Для меня это пока единственный способ записывать музыку — она должна побывать «в третьих руках».

Мы покидаем Olde Hansa и сворачиваем с Ратушной площади на крохотную улочку Voorimehe с легендарным DM Bar, где со дня открытия играет исключительно Depeche Mode — даже сами Мартин Гор и Дэйв Гэхэн, пришедшие сюда накануне концерта, вынуждены были выпивать под собственные песни. Я интересуюсь у Бодана, как бы он отнесся к бару, где с утра до ночи крутили бы его музыку. «Он скорее всего быстро бы разорился», — смеется Дан.

dsc06056

Е.А.: Ты никогда не думал о том, чтобы собрать полноценную группу — это же в большинстве случаев выгоднее смотрится, чем просто парень с лэптопом?

Д.Б.: Мне не очень нравится идея классической рок-группы, когда музыканты знакомятся еще в школе и потом всю жизнь проводят вместе. Конечно, иногда в результате такого взаимодействия в музыке может появиться некая магия, но мне это не подходит. Мне больше импонирует, когда на сцене находятся несколько независимых музыкантов, которые джемуют, играют что-то незапланированное. Когда у каждого есть пространство для маневра и нет этой механики: зазубренные в студии куплет, припев, куплет, соло, припев, и так далее.

Е.А.: Контракт с DFA сыграл тебе на руку? Ты стал больше гастролировать, тебя стали больше узнавать?

Д.Б.: Он открыл некоторые двери, хотя нельзя сказать, что моя жизнь кардинально изменилась. Вообще, это странная история. Мне всегда казалось, что DFA — это лейбл взрослых дядек. Сколько сейчас Джеймсу Мерфи — за сорок? Я там, наверное, самый молодой музыкант — мне всего 28.

Е.А.: Почему они тобой заинтересовались, как думаешь?

Д.Б.: Понятия не имею! Кто-то подсунул Джонатану Галкину (управляющий директор DFA Records – прим. Е.А.) ранний материал, который на каких-то безвестных лейблах выходил. Он позвонил: «Не хочешь с нами поработать?» Все просто.

Е.А.: Возвращаясь к клипам — ты чаще всего их самостоятельно снимаешь?

Д.Б.: Сценарий к Aaron я написал сам. На самом деле, есть две версии этого клипа: первая была гораздо более откровенной и трэшовой — с обнаженкой, мое лицо там все в герпесе. В общем, на определенном этапе я решил, что это уже слишком. И выпустил более сдержанную версию — с многоэтажками Кройцберга, где я живу. Это довольно красочный район: турки, геи, артистическая тусовка.

Е.А.: Ты там еще что-то о пенисах туристов поешь.

Д.Б.: Вообще, это песня об одном берлинском лете: о случайных знакомствах, неудачных решениях, чувстве потерянного времени. В Берлине, — по крайней мере, в музыкальной или художественной среде, — очень свободные сексуальные нравы. Трахаться с кем-то новым каждый уикенд — вполне нормально, и это касается не только геев.

Е.А.: А в клипе на Anonymous что происходит?

Д.Б.: Я предполагал, это видео будет снято с точки зрения хакера, который «ломает» почту своей подруги, чтобы проверить не спит ли она с кем-нибудь на стороне. Но у чуваков, которые делали клип, была другая идея: о юноше, который открывает youtube и находит там ролики, где его девушка воспроизводит сцены из «Голодных игр» с другими парнями. Сами сцены снимали в Форт-Майерсе, штат Флорида, там совсем юные ребята задействованы — от 14 до 17 лет.

Anonymous

Перед нами Морские ворота и Толстая Маргарита – бывшая орудийная башня. Здесь заканчивается Старый город — мы движемся в сторону района Каламяэ, где будет проходить вечеринка.

Е.А.: Изначально Таллин был датским городом. Потом сюда пришли немецкие рыцари. Затем его заняли шведы, которые и построили эти укрепления. А шведов в петровские времена почти без боя вытеснили русские — весь гарнизон полег из-за эпидемии чумы.

Д.Б.: Я плохо знаю историю Скандинавии и Балтики. Вообще, мне жизнь в этих странах не очень близка — может быть, потому что все слишком стабильно здесь. В средние века пролили немало крови — теперь вот успокоились. Сколько здесь людей живет?

Е.А.: Порядка 400 000.

Д.Б.: Надо же, я думал намного больше. Я вообще никогда не жил в городах с населением меньше миллиона.

Е.А.: Берлин — вероятно, такой плавильный котел вроде Нью-Йорка, только европейский.

Д.Б.: Да, очевидно. Там очень плохо с работой: перманентная экономическая депрессия. Но для творчества это, наверное, лучшее в Европе место. Тут уже иногда ворчат о том, что американцев слишком много понаехало — по поводу турок уже, кажется, успокоились.

Е.А.: Правда?

Д.Б.: В целом, да. Всегда случаются какие-то эксцессы: однажды немецкая старушка толкнула иммигранта под поезд — он, к счастью, остался жив. Хотя подобная история могла произойти где угодно, за исключением закрытых обществ вроде Японии или Северной Кореи, где иностранцев очень мало. У меня тоже было не безоблачное детство, и я понимаю, что эта злоба возникает на каком-то инстинктивном уровне. Надо ориентироваться на людей, которые сохраняли ангельский характер даже в самых тяжелых ситуациях — тем более, что их немало.

Е.А.: В России вот лагеря для мигрантов придумали.

Д.Б.: Правда? Ну, я стараюсь никогда не судить о стране, где ни разу не побывал, хотя после ваших законов о гомосексуальной пропаганде это сложно. Хотелось бы все-таки на неделю-другую попасть в Петербург или Москву и посмотреть, что там происходит на самом деле.

В Каламяэ, как и во всем Таллине за пределами старого города, царит благородная северная бедность: обветшавшие, но аккуратные деревянные дома — в одном из таких два года прожил Сергей Довлатов, нестабильного качества дороги и слабое уличное освещение. Ночная жизнь здесь, однако, интереснее, чем в туристическом центре: для концертов и вечеринок приспособили расформированную в начале 2000-х Батарейную тюрьму. В XIX веке тюрьма служила морской крепостью — теперь на берегу работает кафе, а в бывших бастионах грохочет техно.

dsc06061

Д.Б.: Вот интересно: у меня весь сет-ап — это ноутбук и шнур-стереопара. И куда бы я ни приезжал, стереопару сложнее всего достать! Здесь меня это не удивляет, но в Японии та же история была. Правда там, скорее всего, через какое-то время и проводов не останется.

Е.А.: Эстонцы зато изобрели самый маленький пленочный фотоаппарат — размером с зажигалку.

Д.Б.: Наверное, их потом в «Штази» использовали. Будешь в Берлине — обязательно сходи в музей «Штази»! Там целые тома доносов — немцы обожали стучать на своих соседей. Причем это никуда не исчезло: мы однажды развели небольшой костер во дворе, хотели пожарить сосисок. Тут появляется какая-то тетка со своим ребенком: «Извините, но тут не положено». Ну, мы помялись немного. Она не отстает: «Вы потушите свой чертов костер или нет?» Я и говорю ей: «Знаете, я из немецких евреев, мы знаем, как тут костры разжигают». Тетка в ступоре — хотя никакой я на самом деле не еврей, конечно. Ну, а как еще бороться с этим менталитетом? Почему все нужно запрещать, если это не принято — что мы им весь город сожжем? Я наверное болтаю слишком много, да?

What's so new