Петербург, как своего рода фантомная боль – смутный объект желания для одних, источник раздражения для других, – преследует тень небоскреба. Кто-то говорит, что нашему городу, как всякому нормальному мегаполису, просто необходимо высотное строительство, кто-то предлагает попробовать: авось что путное да и получится… Нет? – так ведь всегда можно снести! Наверное, что уж точно стоит попробовать, так это обратить пристальный взгляд на историю строительства по вертикали, ибо как ни пытаются поклонники небоскребов связать эти высотные постройки с насущными потребностями именно наших дней, проблема поистине стара как мир.

00_-sky-langham-chicago-mies

В самом деле, кажется, одна из задач строительства (актуальная и до появления архитектуры как искусства) – бороться с земным тяготением, вознося к небу своды, этажи, опоры… хотя бы стены. С незапамятных времен человек штурмует небо, библейский миф о Вавилонской башне – тому подтверждение. Впрочем, в нем же кроется и сомнение в правильности такого стремления – люди ведь были наказаны за дерзкую мечту взобраться на небо. Оттого в Средние века, когда, казалось бы, «устремленность ввысь» была чуть ли не главнейшим мотивом далеко не только зодчества, но и всей культуры, некоторые монашеские ордена принципиально отказывались устраивать у себя башни – дабы не гневить Бога. Что уж говорить о классической традиции – она, как кажется, никогда к небу не рвалась, скорее уж по земле стелилась. Настолько был для ее создателей человек мерой всех вещей, что условное изображение человеческой фигуры – колонна – оказалась подчинена сложнейшей системе норм и правил, не позволявших ни вытягивать ее без меры по вертикали (как в готике), ни делать слишком толстой (как в Египте и иногда в модернизме).

Сомневались теоретики античности также в возможности многоэтажной архитектуры – в самом деле, если колонна – не только тело, но еще и опора, несущая крышу дома, как же можно ставить один дом на другой? Впрочем, со всевозможными оговорками пришли они к компромиссу, допускавшему многоярусность, но так, чтобы на каждом уровне был своей ордер, а таковых было поначалу только три – стало быть, не более трех этажей, причем ни один из них не может быть безмерно высок. Когда появился четвертый (а позднее еще и пятый) ордер, «правильная» архитектура смогла немного подрасти. В римском Колизее четыре яруса, и, хотя остатки этого сооружения и поныне впечатляют величием, едва ли можно сказать, что древнеримский цирк как-то особенно высок.

Источники, правда, сохранили на первый взгляд совсем уж фантастические рассказы о десятиэтажных домах в густонаселенных районах античного Рима. Но эти здания, – от которых не осталось, конечно же, и следа – предназначались беднейшим слоям населения (следовательно, никаких украшений типа колонн там не было), патриции предпочитали одноэтажные загородные виллы. Понятно почему. Лишь с изобретением лифта жить под крышей – в лофте – стало модно и круто, прежде мансарды или попросту чердаки были уделом малообеспеченных горожан, поди поднимись пару раз в день на энный этаж… А если надо что-нибудь туда принести, какой-нибудь предмет мебели, к примеру? Или дрова для обогрева – ведь центрального отопления тогда тоже не было. Что уж говорить о водоснабжении!

Движение в обратном направлении – сверху вниз – иногда осуществлялось естественным путем, под действием силы тяжести. Многое, говоря по-простому, выкидывали из окон верхних этажей, в числе прочего, и нечистоты. И тех, кто привык восторгаться живописностью средневековых городов, возмущаясь дурной экологией городов современных, могло бы немного отрезвить знакомство с удивительным пассажем из трактата Леона-Баттиста Альберти, который в XV столетии, как о чем-то само собой разумеющемся, писал о правиле опустошать ночные горшки (в окна) только во время первой и последней ночной стражи, которое в одной Сиене почему-то не соблюдают, и вот этот город, действительно, дурно пахнет.

В другом средневековом городе – Эдинбурге – где каким-то чудом до наших дней дошли самые настоящие средневековые высотки (по семь-восемь этажей), важной принадлежностью любого домохозяйства был особый сигнальный рожок, с помощью которого полагалось извещать прохожих: сейчас что-нибудь нехорошее полетит из окна – дабы те успели увернуться. И чем выше дома, чем больше в них живет людей, тем больше на улицах нечистот. Их никто не убирал – дворников ведь тоже еще не было. Поневоле хотелось от такого города куда-нибудь бежать, хотя бы и в небо, вознося стройные башни средневековых соборов поближе к облакам. Впрочем, башни эти далеко не всегда удавалось достроить – их возводили долго, дольше, чем сами соборы, на которые тоже могло уйти несколько веков.

sky_01-edinburgh Эдинбург

В XIX столетии европейцы, наконец, измерили высоту египетских пирамид и пожелали, конечно, их превзойти – тогда-то и началась та самая гонка по вертикали, что продолжается по сей день, причем в последние десятилетия в ней вновь лидируют восточные державы. Но в позапрошлом столетии на короткое время высочайшими зданиями мира оказались вовсе не многоэтажные дома, но достроенные, наконец, башни некоторых соборов: во французском Руане, в немецких Штральзунде и Ульме. Они и сейчас впечатляют размерами, но что бы ни говорили о какой-то исключительной духовности Средних веков, недостаток сил и средств зачастую не позволял тогдашним зодчим и заказчикам осуществлять дерзкие замыслы. И лишь спустя много веков, в рамках неоготики и национального ренессанса состоялось завершение кельнского, пражского и других соборов, что позволило, наконец, европейцам воплотить мечту о прорыве в небеса. И случилось это буквально накануне начала систематического воздухоплавания и всего за сто лет до выхода в космос.

sky_02-ulm Собор в Ульме

Нелегко поверить, но в панораме большинства старинных городов Европы доминируют башни, достроенные или выстроенные заново сравнительно недавно. Прежние часто горели – ведь громоотвод тоже изобрели недавно, а он деталь для высотного строительства, конечно, не столь важная, как лифт, но все же тоже нужная. Поражавшая деревянные шпили старых соборов молния, от которой могли сгореть и целые города, становилась зримой карой за непрекращающиеся попытки прорваться куда-то туда, наверх, начиная очередные вавилонские столпы. Но и с технической точки зрения строить вверх не так просто. Наивна мысль, будто бы средневековые зодчие обладали какими-то особыми секретами, которые в XIX столетии инженерам пришлось заново открывать. Анализ готических зданий как раз с позиций инженерной науки обнаруживает многочисленные ошибки в их конструкции, способные привести к настоящим катастрофам.

Ну а возрождение итальянцами XV-XVI веков классической теории, кажется, окончательно положило предел движению зодчества вверх. Теперь архитектура развивалась скорее уж вширь и вглубь, осваивая земное пространство, организуя его, подчиняя человеческой воле. Барочные дворцы могут быть вовсе одноэтажными – как версальский Большой Трианон, петергофский Марли, Китайский дворец в Ораниенбауме. Чаще всего у них не более трех этажей, причем главный – второй, куда ведет роскошная парадная лестница – сцена, на которой разыгрывались важнейшие ритуалы придворной жизни. Основная функция первого этажа – нести на себе второй, обычно есть еще один этаж для прислуги (третий или антресоли между первым и вторым). Максимальная же высота все так же ограничена пятью ордерами, так что пять этажей и поныне кажутся нормальным количеством для жилого дома, почти что идеалом традиционной городской застройки.

sky_06-mytninsky Доходный дом А.Д. Дальберга и И.А. Кохендерфер на углу Мытнинского и Татарского переулков

Изобретение автоматических подъемников на верхние этажи возродило как амбиции возвести башню до небес, так и более приземленные чувства – жажду наживы, к примеру. Города начинают неумолимо расти вверх, и улицы заполняют похожие на шкафы дома отнюдь не дешевых, расположенных в несколько этажей квартир, и сами улицы все больше походят на узкие коридоры. В том же Петербурге, облик старой части которого, в основном, сложился именно в «эпоху лифта», можно видеть, как оказались буквально спрятаны некогда самые заметные сооружения – прежде всего, храмы с колокольнями, словно потонувшие в рядовой застройке капиталистической эпохи. Она, конечно, регулировалась разнообразными законами. Допустимая высота фасадов определялась, как правило, шириной улицы – у нас действовало правило «не более ширины», в будущей столице небоскребостроения, Нью-Йорке — «не более, чем в два раза». Правило это обходили, отступая от красной линии на определенной высоте – так сложился ступенчатый облик раннего небоскреба, похожий на древний зиккурат – и вправду, лестница в небо… Есть примеры чего-то подобного у нас – таков дом на углу Мытнинского и Татарского переулков на Петроградской стороне. Глядя на некоторые испанские города, прежде всего, Мадрид с его причудливой выставкой тщеславия – Гран-виа, можно подумать, что в этой стране уж точно никакого регулирования высотности не было, возможно, в жарком южном климате тень от домов-гигантов внизу воспринималась, как безусловное благо.

sky_04-madrid-gran-via Гран-виа

Но ни этой, ни какой-либо другой стране Старого света в ту пору, конечно, было не угнаться за родиной высотного строительства – Северо-американскими соединенными штатами. До начала регулярного авиасообщения с ними, когда в длительную поездку через океан европейцы отправлялись редко и неохотно, для многих даже профессионалов от архитектуры рассказы об американских городах – не только о Нью-Йорке, но, скажем, и о Чикаго – казались чем-то почти фантастическим. Тесно поставленные высотные дома, движение между ними в нескольких уровнях – вот он город будущего, организованный по вертикали, как один сплошной многоэтажный дом. Не к этому ли следует стремиться всем, кто никаких страхов перед будущим не испытывает, наоборот, возлагает на него разнообразные утопические надежды?

Продолжение следует.