Продолжение. Начало статьи здесь: Стремление ввысь (1)

Когда в переживавшей экономический коллапс Германии 1920-х зодчие восторженно обсуждали американские большие города, даже проектировали – как Мис ван дер Роэ – небоскребы, все это казалось чем-то бесконечно далеким от какой бы то ни было реальности – строить-то им приходилось в лучшем случае жилмассивы с ориентацией корпусов строго по горизонтали.

sky_19-mies-friedrichstrasse-1919 Мис ван дер Роэ. Фридрихштрассе. Рисунок 1919 года

Иное дело — Швеция, в войне не участвовавшая и неплохо на ней подзаработавшая, в столице которой в 1920-е годы были построены два самых на тот момент высоких дома Европы. Башни-близнецы на Хоторгете могли показаться вполне американскими – тем более что примерно на трети их высоты проходит мост – следствие сложности рельефа Стокгольма. Сейчас они больше напоминают средневековые башни, и вправду, фланкировавшие мосты, а их художественный облик демонстрирует то необычное сочетание классики и готики, на котором зиждилась в ту пору архитектура Швеции – вполне классические колонны там легко вытягивались по вертикали, достигая пропорций почти что водосточных труб – что позволяло строить в таком стиле достаточно высокие дома.

sky_07-hotorgeth-buildings-20s Хоторгет в Стокгольме

Но эксперимент с двумя стокгольмскими башнями долго оставался там без продолжения, только спустя лет 30 в этом городе решились на обращение к интернациональному модернизму, что означало, не в последнюю очередь, готовность сносить и строить заново, как если бы и этот город постигли бедствия войны, и там тоже многое было бы утрачено самым трагическим путем. Тогда по соседству с башнями 1920-х, стиль которых, как и стиль ранних небоскребов Америки, никого в ту пору не устраивал, появились пять стеклянных пластин, напоминающих застройку проспекта Калинина в Москве (точнее, это московские градостроители подражали шведским коллегам), спроектированных по последнему слову мировой архитектуры. Увы, дома эти – конечно тоже не небоскребы, но в панораме города более чем заметные – «неправильным» башням на Хоторгете во всем уступают, точно также, как и московские новоарбатские дома — сталинским высоткам.

sky_09-hotorgeth-buildings-70s Хоторгет в Стокгольме

Впрочем, лидерство в Европе шведские башни 1920-х удерживали недолго – желание подражать американцам было сильно в самых разных концах Старого света, потому высотные дома смогли украсить в межвоенные десятилетия города многих стран. Да, пожалуй, в большинстве случаев именно украсить, ибо неверными кажутся обе крайние точки зрения. И та, что небоскреб не имеет никакого отношения к эстетике, что к жизни он вызван лишь жадностью (больше полезных метров) и тщеславием (идеальная реклама для владеющей высотным зданием компании) – кажется, именно такую точку зрения отстаивает в своей биографии Нью-Йорка Рем Колхас. И та, противоположная, что небоскреб – чуть ли ни главное достижение современной культуры, когда заметность отождествляют со значительностью. Так считает большинство зодчих (и их заказчиков), ибо им всем хочется непременно оставить на Земле вот такой большой след, они верят, что дух Современности лучше всего выражает именно этот тип построек. Что количество здесь непременно переходит в качество, особенно если ставится очередной рекорд и о доме, конечно, повсюду все говорят и спорят. Мне же кажется, что небоскреб может стать фактом истории искусства – не только истории – он может обрести бесспорные художественные достоинства, но, к сожалению, такое чаще случалось с высотными домами 1920-30-х годов, которые теперь и небоскребами-то никто не назовет.

Сплошь и рядом, не только в Стокгольме, эти ранние, непоследовательно-эклектичные, ложно-монументальные высотки выигрывают в сравнении с «классическими» стеклянными коробками, осуществленными в строгом соответствии с американскими рецептами Миса и СОМа. Их тяжеловесные фасады, как и у первых американских небоскребов, провинциальности которых там потом почти стыдились – в гораздо меньшей степени подавляют человека, нежели полупрозрачные-полузеркальные стенки памятников интернационального стиля. А какая-то, хотя бы и наивная связь с традицией, помогает попросту органичнее войти в облик старых городов, с которым крупные здания просто обречены вступить в полемику. Недальновидно вовсе игнорировать такой контекст.

centro_dei_liguri_genova Торре Пиачентини в Генуе

Кажется, лучше других в период меж двух войн тонкую грань между старым и новым смогли почувствовать и воплотить в целом ряде великолепных башен итальянцы. Тому способствовала общая культурная атмосфера эпохи фашизма – для тоталитарного режима какая-то на редкость плюралистичная, примирившая хотя бы на время авангард и классическую (а то и средневековую) традицию. Действительно, именно в Италии жилые дома в XII-XIV веках принято было снабжать дозорно-оборонительными башнями, максимальной концентрации достигшими отнюдь не в туристическом Сан-Джиминьяно, но в Болонье, где поныне стоит совершенно нефункциональная (в ней никто не жил, да и обороняться с такой высоты на случай каких-либо беспорядков в городе было непрактично) 90-метровая Торре Азинелли, подобно американским небоскребам, призванная только свидетельствовать о богатстве и могуществе одноименного семейства. Показательно, что в этом городе даже собор не рискнули снабдить колокольней, столь обычной в иных центрах Италии – дабы никто и ничто не оспорило безусловное лидерство главной городской доминанты.

sky_11-bologna-torre-degli-asinelli Торре Азинелли в Болонье

При Муссолини же в Брешии и Падуе, в Милане и Палермо, в Генуе (ее высотка из довоенных – самая высокая) появились весьма нетривиальные офисные и жилые башни, лучшая из которых, пожалуй, находится в Турине. Ее асимметрично-динамичные балконы в ночное время должны были пронзать пучки лучей, образующих символ режима – фасцию. Туринцы этот – как его прозвали – «перст Муссолини» не приняли, причем причина ясна – в этой части страны никогда не существовало традиции возведения башен, и это здание (изначально фашистского парткома) горожане восприняли, как пришельца из другой Италии, жителям бывшего герцогства Савойского далекой и чуждой.

sky_14-torino-torre-litoria Торре Литория в Турине

Последняя башня Италии вознеслась над разоренным войной Миланом в 1950-е, как своего рода заключительный аккорд. Радикальным модернистам из группы ББПР, даже участвовавшим в Сопротивлении, удалось примирить все те же средневековые традиции с новейшим течением – брутализмом, и если поначалу Торре Веласка понравилась немногим, со временем ее парадоксально-неуклюжая громада все-таки смогла срастись с одним из крупнейших итальянских городов. Но все дальнейшее высотное строительство Италии – в Милане и не только – проходило уже без оглядки на традиции, ничем от подобных же экспериментов в других частях земного шара не отличаясь.

sky_16-torre-velasca Торре Веласка в Милане

Нечто близкое итальянским башням-домам можно было сыскать и в Веймарской Германии, в то время как гитлеровские идеологи культуры, не в пример своим итальянским коллегам, всяческую многоэтажность решительно отвергли как явление, германцам якобы чуждое. Но до того в разных городах страны (Йене, Мюнхене, Аахене, но, что важно, не в Берлине) успели возвести некоторое количество небезынтересных высотных зданий, все-таки итальянским примерам заметно уступающих. Абсолютный же рекорд в Старом свете перед самой Второй мировой войной удалось установить жителям бельгийского Антверпена – когда рядом с одинокой башней средневекового собора (запланирована была вторая, но до нее как-то руки не дошли) появилось многоэтажное офисное здание, не слишком удачное.

sky_22-antwerpen-boerentoren Боренторен в Антверпене

Жители соседней Франции в ту пору себя вообще никак в том, что касается устремленности ввысь, не проявили. Разве только в пригороде Лиона возник район довольно высоких домов (вплоть до 18 этажей), образовавших неповторимый в своем роде ансамбль, названный местными жителями Gratte-ciel (небоскреб).

sky_23-gratte-ciel-lyon Гратт-сиель в Лионе

В любом случае, накануне новой войны в городах Европы высотный дом оставался явлением исключительным, экспериментальным, не обнаруживал еще опасной тенденции мгновенно обрастать себе подобными, как это происходит в теперешних Сити. До Нью-Йорка всем этим городам было еще очень далеко. Впрочем, и в наши дни наличие нескольких небоскребов во многих центрах Старого света отнюдь не является правилом хорошего тона, более того, облик этих городов зачастую все еще по старинке определяют башни, шпили и купола соборов – то есть зданий, хотя бы и возведенных недавно, все же напрямую с бизнес-элитами, с экономикой или рекламой не связанных.

И прежде всяких разговоров о недопустимом, почти позорном отсутствии небоскребов в Петербурге, нелишне было бы обратиться к опыту двух ближайших к нам столиц, власти которых по-разному подошли к проблеме придания своим городам современного вида. Это Таллин и Хельсинки.

sky_24-tallinn Таллиннские высотки

Первый лишь недавно стал полноценной столицей независимой страны, и после этого в самом сердце города началось возведение кластера небоскребов — уныло-заурядных, в отличие от некоторых малых форм новейшей застройки, которыми вправе гордиться этот город. Говорят, Таллину даже пригрозили исключением из списка Мирового культурного наследия, если такое осовременивание продолжится... Отчего-то эстонцы не замечают опыта своего северного соседа, столица которого, Хельсинки ни в каких списках ЮНЕСКО не значится (и напрасно), обладает внушительным финансовым потенциалом, главное же, отличным естественным основанием (гранитные скалы), так что при желании можно было бы насытить центр города стеклянными громадами, но почему-то такого желания не возникает – единственный высотный дом существует далеко на востоке города (Итакескус), уж точно никому там не мешая.

sky_28-maamerkki-building-87m-itakeskus Маамеркки в хельсинкском Итакескусе

Повернется ли язык назвать Хельсинки городом, увязшим в собственном прошлом, не желающим развиваться и модернизироваться, попросту несовременным? Едва ли – каких только новейших форм и мотивов там не встретишь! Но современное не отождествляется в этой стране с высотным, многоэтажным, сверхчеловеческим. А в эстонцах говорит, пожалуй, обыкновенный комплекс неполноценности.

Продолжение следует.