"Romantic Collection. Love Songs by Nikolay Oleynikov". Санкт-Петербург, pop-up галерея Paperworks, Новая Голландия. 24 - 6 сентября 2013.

5cd4b4c9aab39d56997f5458fab6f4c4

Николай Олейников принадлежит к тому типу художников, чьи работы категорически нельзя показывать, не представив его самого. Как Хармс, он превратил свою жизнь в искусство, но только в искусство после всех его смертей, связанных со все нараставшей в течение XX века «потребностью в комментарии» (Арнольд Гелен). Сказать, что Олейников работает в технике монументальной фрески, которыми испещрил добрую часть городов и весей всего мира – это не сказать ничего из того, чтобы нам пригодилось для дальнейшего понимания его графических работ в малой форме. Поэтому зайдем с другой стороны.

Художник буквально «крадет» с каждого радикального дискурса по нитке: наносит на черную ткань аккурат под палящим «калашниковым» цитаты «Никто в мире не скажет, что феминизм – это что-то конкретное <…> он очень многолик и многообразен» (Вера Акулова), обозначая собой редкий в России тип мужчины-феминиста. Будучи отцом двоих детей, расхаживает как заправский квир в разноцветных юбках и всевозможных украшениях, солидаризируясь с ЛГБТ-движением. Участвует в антифашистских инициативах, является сторонником «Комитета 19 января», возникшего после убийства Стаса Маркелова и Анастасии Бабуровой. Создает Майский конгресс творческих работников, призывая этих самых работников вступать в него и бороться за достойные условия своего, пусть творческого, но труда.

Это все в корне отличает Олейникова от мейнстримовой сегодня фигуры «политического художника», набор функций которой в современном искусстве сложился в Европе после мая 1968 года и стал своеобразным жупелом неолиберального поворота. Для политического искусства была создана целая инфраструктура со своей системой институций и грантов, практически безболезненно могущая осуществлять изнутри этого своеобразного автономного гетто критику всего и вся. Но эта система очень пошатнулась уже в нулевые годы, как в связи с серией глобальных финансовых кризисов и цветных революций, так и в связи с общей тенденцией к сокращению расходов на содержание этого все более громоздкого и неэффективного амортизатора капиталистического мира.

normal_03

Но вернемся к Олейникову. Он стоит особняком в современном российском искусстве и как раз олицетворяет переход от политического художника к художнику-активисту. В Европе такой переход практически завершен. В России до сих пор принято филистерски воротить нос от ангажированного искусства, отделяя эстетику и поэтику от политики. (Хотя неужто у наших поборников l’art pour l'art так коротка память, что они забыли, откуда эта эстетика возникла. Не из-за того ли, что Шиллеры и Канты нашли становящемуся все более неприкаянным искусству (от ритуала ушло, от религии ушло, от королевского двора ушло, в салон пришло) подобающее применение: облагораживать нравы приземленной буржуазии – нового, победившего класса, унаследовавшего от аристократии ее деньги и власть, но никак не вкусы.) С одной стороны, Олейников вполне востребованный (даже в чем-то респектабельный) член глобальной корпорации под названием «contemporary аrt» - участник всевозможных биенналле и триенналле. С другой, это и есть тот самый тип авангардного художника, сплавившего воедино жизнь и творчество, эстетику и политику, личное (чувственное) и общее, разделяемое всеми жителями уже не полиса, но акторами публичного и, шире, общественного пространства.

Но тут нам придется все-таки спуститься с небес художественной субъективности на землю конкретных артефактов. Артефакты эти, под авторским заголовком «Romantic Collection» (Love Songs by Nikolay Oleynikov), в конце августа были завезены московской pop-up-галерей Paperworks и развешаны в арт-галерее Новой Голландии. Кураторский текст гласил, что «все работы – это глубоко личные, интимные произведения, автопортреты по сути и по форме», а сам художник добавлял, что для всех мужских, женских и квир-персонажей он позировал сам.

По факту же на одной из стен превращенного в white cube контейнера, расположились три серии нестройно развешенных чернильных рисунков по бумаге, напоминающие то ли эскизы к какому-то порно-фэнтези, то ли тетрадные наброски испытавшего первые эротические переживания юного члена леворадикального движения. Структура трехчастная: три серии рисунков – три «любовные» песни, каждая со своим сюжетом и говорящим названием наподобие «Ее звали Алёша Ильич, или Трусики с красной каймой», которые по замыслу художника должны складываться в «альбом». Причем «альбом» здесь не просто рамка, а иллюстративная часть новой книги (и жнец и на дуде игрец) Олейникова под рабочим заголовком «Секс угнетенных».

На рисунках по большей части изображены сам художник или обнаженные антропоморфные существа, в которых, впрочем, также угадывается его фигура. Главный прием всех трех серий – замена путем воображения одного частичного объекта на другой символически значимый эквивалент, влекущая за собой трансформацию всего субъекта. Так, на месте мужских половых органов вырастает древко красного флага или ухо с серьгой, человеческая голова уступает место голове монструозного животного, которая на следующем рисунке выгрызает чьи-то гениталии или становится головкой эрегированного мужского члена. Все это вполне укладывается в сюрреалистическую канву, с ее совмещением сна и реальности, влиянием теории психоанализа и радикальной левой идеологией.

CIM

Фантазматические андрогины Олейникова вполне могли бы выступить персонажами фильмов Луиса Бунюэля и Яна Шванкмайера, но есть в них все-таки и что-то, что противится безболезненному включению в современные машины желания, в аффирмативные средства культуриндустрии. Этим «что-то» является своеобразный исповедальный эксфрасис – литературное дополнение к каждой серии рисунков, – чрезмерное в своей банальной откровенности, но необходимое для того, чтобы проследить ту самую революцию сознания художника посредством воображения.

В 18 песне «Илиады» Гомера, в 120-ти с лишним строках описывается, что будет изображено на щите Ахилла, когда его выкует Гефест. У Олейникова проще: «Всю ночь мне снилась возня с каким-то нацистом, который был моложе и сильно крепче меня, общественная баня и одновременно спальня, перегороженная ржавой сеткой, все мокрое и скользкое, потом какие-то старики…».

Эти подписи, пересказывающие сны художника, род дурной литературы, почти пародия на современные комиксы. Нужно отказаться от буквального их прочтения и узнать о художнике то, что я поведал в самом начале. Тогда становится понятно, что идеи олейниковских романтических песен происходят не из девиантных физиологии и психики, а из ленинской теории отражения, согласно которой языковая деятельность, восходя от акта живого созерцания к абстрактному мышлению, а от последнего к практике, становится орудием жизненного строительства. Правда, это происходит в случае, если язык правильно отразил жизнь. Но тут уж извините, мы все сегодня так или иначе погружены в рациональную буржуазную действительность, критиковать которую можно только, либо дистанцировавшись от нее (чем и занимается последние десятилетия «политическое искусство», пестуя свою шаткую автономию), либо погрузившись в самые ее дебри, вскрывая изнутри ее истинную иррациональность.

Этим вторым «либо» художник Николай Олейников и занимается, показывая, что и такая таинственная и тонкая материя, как человеческие сны, может стать важным чувственным элементом в общей интенции жизнестроения.