"Карл Брюллов из частных собраний Москвы и Петербурга". ГРМ, 28 августа - 4 ноября 2013.

brulloff9 Карл Брюллов. Автопортрет, 1849. Собр. А. Каткова, Санкт-Петербург.

Экспозиция десяти небольших картин, представляющая собой ровно то, что указано в ее названии, очень уютна. Главным образом размером и отсутствием концептуального бремени на относительно свежем материале, извлеченном из частных коллекций. Случайная выборка работ, оказавшаяся таковой волею судеб (то, что попало в частные руки и там осталось, то, что нашли и привезли, то, что атрибутировали), не выстраивается в стройные ряды хронологии, эволюции и типологии. Масштаб признания русской культурой «великого Карла», как именуют его на выставке вслед за современниками художника, позволяет музею просто выставить десять малоизвестных «брюлловых» для восхищенного априори созерцания.

Восемь работ – это живописные портреты «малого брюлловского формата», те, чья высота и ширина остаются в районе полуметра. В отличие от известных громадин от метра до двух с небольшим (которые висят в музее через зал: «Портрет сестер Шишмаревых», «Портрет А.К. Толстого», «Портрет гр. Ю.П. Самойловой, удаляющейся с бала с воспитанницей» и др.), в них сокращены парадные внешние «аксессуары»: мощные тела колонн, вихри занавеса, пейзаж, дети и животные. Небольшой поясной «Портрет великой княгини Елены Павловны» (1828 – 1829, част. собр., М.) лишился всего вышеуказанного, за исключением скромного алого занавеса, и тем не менее не потерял брюлловской прельстительности, или как говорили критики мэтра – «блеска». Самым именитым из них был, как известно, Гоголь. По его мнению, у художника блещет и кисть, и натура, и все вместе. Свет, сияние и блеск – вот три кита брюлловского стиля. Гладкая как воск, светлая и светоносная кожа лица и плеч княгини ярким пятном собирает на себя все остальные блески. Играет жемчуг, мерцает бархат, а бесподобные пшеничные кудри своей цветистостью буквально слепят зрителя. Конечно, даме в свете только и положено разве что блистать, но этот блеск, скорее, не о даме, а о самой живописи. Ни «социальных печатей» (вроде глубокого благородства), ни ролевых игр (античная богиня, дитя природы и прочее) – всего того, что могло бы составить женский портрет, – здесь нет. Все глушит красота.

Карл Брюллов. Портрет великой княгини Елены Павловны. 1828-1829 гг.,, Част. собр., Москва. Карл Брюллов. Портрет великой княгини Елены Павловны. 1828-1829 гг., Част. собр., Москва.

Мужчина вроде бы другое дело. Он хоть и проигрывает количеством в наследии Брюллова, но почти всегда трактован строже, темнее, вдумчивее и, как следствие, претенциознее. Хорошо известных романтически-углубленных образов вроде Кукольника (1836), Крылова (1839) и Струговщикова (1840), которые могли продемонстрировать иной, «мужской», тип блеска, на выставке из частных собраний, естественно, быть не может. Представленный «Портрет аббата» (спорная датировка от 1830-х до 1852 гг., собр. А. Каткова, СПб) сияет настораживающей сдержанностью света сосредоточенного лица на темном насыщенном фоне и жесткими всполохами отделки воротника.

Это блеск как будто бы сигнального сияния, впрочем, не способного найти адресата в пределах выставленных работ, хотя среди них и сам маэстро демонстрирует себя в двух автопортретах 1830 и 1849 годов (оба в собр. А. Каткова, СПб). Последний, на радость его владельцу и музею, является авторским повторением знаменитой работы 1848 года (оригинал в ГТГ, в ГРМ вариант ученика, по которому прошелся кистью учитель), запечатлевшей думы творца о себе любимом после долгой болезни и уединения, незадолго до отъезда из России. Портрет-итог брюлловского варианта романтизма, портрет-памятник себе, печально глядящему на поколение, блистающий и «одиноким сигналом» (с меньшей интенсивностью, чем аббат) и уже знакомым светом красоты. Та зелень с золотом, что лепит строгое и изможденное тревогами лицо, также бесподобна, как зелень с золотом кудрей великой княгини Елены Павловны. Всполохи цвета радуют глаз на перьях и мехах «Портрета графини Стефании Витгенштейн» (1830-е гг., част. собр. М.), накидке и перчатках мимолетной супруги художника в «Портрете молодой женщины у фортепьяно» (1848, собр. А. Каткова, СПб), и радужно играют на платьях и платках в эскизе к «Мессе в соборе Санта Мария Маджоре по случаю возвращения в Рим папы Пия IX» (1850, частн. собр.).

Карл Брюллов. Портрет аббата. 1851. Собр. А. Каткова, Санкт-Петербург. Карл Брюллов. Портрет аббата. 1851. Собр. А. Каткова, Санкт-Петербург.

Работы выставлены в богатых золоченых рамах на светлом лиловом бархате. В таком окружении глубокие брюлловские цвета звучат предельно ярко, а их блеск предстает тонким и изысканным. Этот жест оправдан и самой выставочной историей. Вторая четверть – середина XIX века знаменита особой, несколько тяжеловесной роскошью интерьеров: обилие ярких тканей (массивные портьеры, обивка диванов, ширмы, обтяжка корзин и прочих предметов), сложная резная мебель, перекликающаяся с рамами картин, и зелень, проникающая в комнаты из оранжерей. Колорит гостиных, для которых и писал Брюллов свои портреты, дополнял их. Сегодня тот быт утрачен, но насыщенные цвета картин адресуют зрителя к той обстановке, обыгрывая даже появившуюся зелень включением активного зеленого в фонах некоторых работ.