Альбом Игоря Григорьева «Корнукопия» стал самым дорогим в истории русской поп-музыки. Всего за два дня с начала продаж он вошел в топ-десятку российского iTunes. Звуковой ампир этого мегаколосса выстроен из советской эстрады, американского фанка, восточноевропейской цыганщины и бразильской босса-новы. Последний романтик 1990-х, известный поколению тридцатилетних как создатель журнала «ОМ», обрел новый смысл жизни и рассказал ART1 о своем пути к музыке.

009

Дмитрий Первушин: Как вас занесло в Петербург?

Игорь Григорьев: Я хотел сюда вообще переехать, но отсюда трудно «делать дела». В Москве же люди не живут, там отсутствует городская культура, а здесь все есть для жизни, мне нравится, даже погода. Петербург для меня на четвертом месте в списке городов, где бы я поселился. Если Рио-де-Жанейро меня бы не принял, я переехал бы в Нью-Йорк. Если бы Нью-Йорк меня не принял, я бы в Лондон подался. Ну а если с Лондоном не выйдет, то Санкт-Петербург точно мне не откажет.

Д.П.: Какие у вас «дела» в Москве?

И.Г.: Ну вы знаете.

Д.П.: Я не знаю.

И.Г.: Музыку свою раскручиваю.

Д.П.: То есть, сейчас все посвящено альбому, так?

И.Г.: Да, просто мы много денег вложили, и я не могу никуда сбежать, хотя и хочется.

Д.П.: От вопросов про «ОМ» вас, конечно, уже тошнит...

И.Г.: Удивительно, что он «фонит» до сих пор. И я никак не могу отрезать этот шлейф от себя. Во-первых, я двенадцать лет после «ОМа» не занимался журналистикой. В 2008-м я вообще закрыл эту тему, опубликовал официальное письмо в своем блоге о том, что больше не буду писать нигде, кроме своих страничек. Во-вторых, я занялся музыкой.

Д.П.: В любом случае, это было нечто уникальное для того времени. В России многие вещи начинают звучать по-другому, мы такие впечатлительные. Берем формат глянцевого журнала, а получается рупор поколения.

И.Г.: Время было такое, урожайное и непривередливое. Как написал сейчас Сергей Минаев, все люди, которые тогда были рупором поколения, выглядели как конченные е...анашки. Все это делалось легко — ночью веселились, утром шли на работу в редакцию.

001

Д.П.: Больше всего мне хотелось бы поговорить о вашем альбоме. Я слежу за новой музыкой и должен сказать, что удивлен — сейчас такого не делают. Это альбом-путешествие. Амбициозная штука. Расскажите, как вам удалось совершить такой поворот в жизни — стать музыкантом? И как получилось создать такой увесистый альбом? Начнем с того, как вы повернулись к музыке. Это случилось сразу после того, как вы завершили с журналистикой?

И.Г.: С музыкой у меня самый сильный роман из всех известных мне искусств. Ничто на меня не воздействует так сильно, как она. Вот сегодня с утра я был в Эрмитаже и в очередной раз убедился, что картины не разговаривают так со мной, как музыка, я пропитан ей с детства – сначала народной, потом западной.

Д.П.: Как говорит Википедия, вы в шоу-бизнесе с середины 1980-х.

И.Г.: Да, мне было 22 года, я приехал в Москву в 1987 году из южнорусской деревни, где смотрел музыку по советскому телевидению, и первый альбом, который мне подарили мои чехословацкие товарищи по общаге, был «Joshua Tree» U2.

003

Д.П.: «Утреннюю почту» смотрели?

И.Г.: «Утреннюю почту», «Песню года». Поэтому, когда я услышал новую музыку, то был сильно впечатлен. Я и не догадывался, что такое существует. Я и сейчас много слушаю, правда с годами музыка мельчает.

Д.П.: На мой взгляд, больше людей получили с помощью технологий делать нечто законченное и публиковать это. Поэтому материала больше, а талантов все так же мало.

И.Г.: Абсолютно так. Все эти bedroom-продюсеры нивелируют сакральный смысл музыки. Короче говоря, она всегда была во мне, и я все время ее «препарировал». Когда мне что-то нравилось, первым делом я думал: черт побери, почему это написал не я? То есть у меня всегда была зависть к музыкантам-сочинителям, которая не пойми чем была обоснована – ведь у меня нет специального образования, я не играю ни на одном инструменте, и тем не менее. Следующим делом, сразу после приступа зависти, я брался за разбор. Думал, вот здесь бы гитару добавить, а тут бы скрипок. Я всегда ощущал себя заложником музыки, как ощущают себя прирожденные кинорежиссеры, в глазах которых с рождения встроен объектив камеры. Но я как-то не придавал этому всему значения. Все мои экзерсисы начинались и заканчивались в вип-кабинетах караоке-залов. Мы там просто дурачились с друзьями, и они каждый раз говорили мне, что я должен делать это публично. Но я все равно не придавал этому значения. Я слишком щепетильно относился, у меня была, как поется в песне, «святая к музыке любовь». Мне казалось, что музыканты это особые люди. Хотя потом, когда я столкнулся с музыкальным миром, и стал набирать музыкантов-профессионалов, то обнаружил, что 90% из них — не про магию, а про тупое ремесло. Когда я, например, просил барабанщика сыграть «будто зайцы по полю бегут», у того стекленели глаза, потому что он не понимал, что ему играть. Я был очень удивлен, что подавляющая часть музыкантов оказалась ремесленниками. Но это было потом, когда сложились все эти обстоятельства, которые палкой пригнали меня в музыку

Д.П.: И что это были за обстоятельства?

И.Г.: Все божественные промыслы манифестируют себя одинаково. Очень примитивно. В моей ситуации это было так: у меня кончились деньги, и музыка стала единственным и последним шансом заработать. У меня ведь двенадцать лет после «ОМа» ничего не получалось. В путешествиях я растратил все деньги. И в какой-то момент все двери закрылись на замок.

Д.П.: Вам тяжело было?

И.Г.: Вообще-то да. Это было похоже на наказание. У меня не было ничего — ни любви, ни денег, ни будущего.

Д.П.: Но судьба переменчива.

И.Г.: Да, я был просто запечатан. Я пробовал все, и у меня ничего не получалось. И вот тогда я вспомнил, что мне говорили друзья-артисты, когда я дурачился в караоке — иди и пой для всех. Я приехал в Москву из Рио-де-Жанейро, все подумали — ну вот, вернулся этот путешествующий сибарит. И никому в голову не приходило, что я путешествовал только потому, что у меня не было денег на жизнь в Москве.

Д.П.: Жизнь в мире вообще дешевле, чем в России.

И.Г.: Ну конечно, в Катманду я жил в отличной гостинице, в которой мне каждый день меняли постельное белье и все такое, за 200 долларов в месяц. Но в какой-то момент у меня кончились и эти деньги. И вот в 2008 году я вернулся, сложил руки в замок и обратился к Музыке: «Все эти годы я любил тебя святой любовью. Отщипни же и ты теперь хоть маленький кусочек любви для меня». И буквально за неделю я собрал бэнд, мы разучили каверы песен советской и американской эстрады, и еще через неделю у меня уже был первый концерт. Поскольку из-за своей супруги я связан с казахами, то нас пригласили в Астану играть на банкете по поводу закрытия международного кинофестиваля. И там на банкете был Джереми Айронс. На следующее утро после выступления я через консьержа получил от него записку: «Спасибо за шоу, Джереми Айронс». Я подумал: «Черт возьми, это благословение».

006

Д.П.: У вас оставались связи со времен «ОМа»?

И.Г.: Нет, совсем немного. Дело в том, что я никогда не углублялся ни в какие тусовки. Я был таким серфером, который мотался на своей доске по разным водам, нигде особо не задерживаясь. Меня, конечно, все знали, и мне не составляло труда легко получать корпоративы у рублевской олигархии. Но за два года нас услышали все, кто хотел, и резко перестали приглашать. К 2010 году наступил самый острый кризис в моей жизни, когда я с ужасом осознал, что и с музыкой у меня ничего не получается. Я физически ощутил дно. Даже перестал дергаться. То есть пока у тебя есть силы, чтобы выпрыгнуть из ямы-западни, ты еще не на дне. Дно, когда ты сдаешься и сворачиваешься там калачиком. Я помню тот день, обстоятельства того дня, когда я сдался. И вот в тот самый момент ко мне стала приходить музыка. Это было похоже на тряску, на помешательство. Ты как будто находишься в левитации, паришь над землей. Еще много алкоголя и сигарет, чтобы справляться с эмоциями. Этот период длился две недели – я записал около сорока скетчей, и мелодий и текстов. Я держал айфон с диктофоном под подушкой, потому что мог проснуться посреди ночи и что-то туда мычать. Когда все это стало происходить, меня покинул страх, в котором я жил последние 12 лет.

Д.П.: И таким образом после периода тряски пришел первый материал?

И.Г.: Да, но самое главное, что я впервые за долгие годы проснулся с желанием прожить наступивший день. У меня было ощущение, что мне дали что-то, с чем я буду жить до конца своей жизни. Я не знал как и с кем все это реализую, но точно знал, что эти строчки, эти мелодии — мое спасение. И тут же возникли деньги. Как самая метафизическая субстанция на свете, они пришли ровно в тот момент, когда это было нужно. Когда «не нужно», ты, конечно, можешь подтянуть их через спонсоров или знакомых, но это будут угрюмые деньги, рано или поздно они выстрелят по тебе рикошетом. Деньги должны находить тебя сами.

Д.П.: У вас появился меценат, или это был инвестор?

И.Г.: Их было даже много. Поверьте, за все 12 лет, когда я страдал от безденежья, я не обратился ни к одному из своих богатых знакомых даже за ста долларами. Мне помогала Айкен, моя супруга, отрывала что-то от своей зарплаты кинодиректора и тихонько подсовывала мне их под подушку, чтобы как-то минимизировать этот унизительный акт подаяния. И вот представьте, я иду по улице, понимая, что у меня в диктофоне клад, и только успеваю отвечать на звонки. Один звонит: «Ну что там у тебя?» Я говорю: «Музыка». Он такой: «Покажи». Я захожу в гости, показываю, напеваю. А человек мне: «Сколько ты хочешь денег за это?» Я говорю: «Много хочу — миллион долларов». А они мне: «Окей». И так было с несколькими людьми. В результате я выбрал инвестора и партнера, в порядочности которого не сомневаюсь по сей день.

Д.П.: Альбом дает ощущение путешествия в другой мир благодаря своей, можно сказать, абсурдной помпезности. Это настоящий ампир — торт, который очень красив и высок. Удивительно, что сейчас можно такой альбом сделать: во-первых, это невыгодно — записал два сингла в год и все, ты везде есть. Во-вторых, молодые музыканты, которые мыслят формой альбома, записывают это дома, либо, как Pompeya, едут в Лос-Анжелес.

И.Г.: Да, они поют по-английски, но при этом по-английски не очень хорошо говорят.

Д.П.: Вы долго выстраивали ваш альбом?

И.Г.: Долго, три года.

Д.П.: Так тоже никто не делает.

И.Г.: Так никто не делает, потому что у людей нет такой возможности — вернуться со студии Abbey Road и выбросить половину материала в корзину.

Д.П.: Как сделали вы.

И.Г.: Ага.

Д.П.: Зная вас, скорее можно было ожидать пластинки с минимал-хаусом и мелодекламациями.

И.Г.: Именно так мне советовал Леня Бурлаков (Леонид Бурлаков, музыкальный продюсер, открывший «Мумий Тролля» и Земфиру — прим. Д.П.), когда я пошел к нему в числе первых за советом.

Д.П.: Но вы поступили совершенно по-другому. И это кажется мне вашим достижением. Во-первых, ступить на территорию большеформатной поп-музыки, во-вторых, создать альбом, который удивителен сам по себе. Альбом странный — как вы намерены его представить публике?

И.Г.: Давайте не будем стесняться слова «продать», поскольку мы договорились, что деньги — субстанция метафизическая и является единственно возможным индикатором успеха. Когда я говорю, что хочу музыкой заработать денег, я имею в виду прежде всего то, что я хочу его донести до публики. Денег мне много не надо. Но публика должна заплатить за мою музыку. Вот сейчас в iTunes он стоит 149 рублей. Там три года жизни и миллион долларов вложений, которые не отобъются. 149 рублей это символическая цена, которой слушатель голосует за свой выбор.

007

Д.П.: Большинство людей не знают, чем вы занимались в прошлом, поэтому вы можете выходить к ним с чистого листа, как артист.

И.Г.: Эта ситуация мне больше по душе, чем следование чьим-то ожиданиям. Понятно, что у меня существует лояльная публика из 90-х, но я вижу как подтягивается и новая аудитория. Они не застали 90-е, тогда они успели только родиться. Я с ними сейчас общаюсь — несколько таких молодых ребят работают со мной над спектаклем, который мы покажем 22 октября в московском «Гоголь-центре». Это любопытное поколение, по возрасту и по сути мои дети. Они находятся в поисках нового дискурса, потому что голимая форма, которая доминировала последние 10 – 15 лет, их не устраивает. Они внимательно слушают мой альбом, выискивая смыслы.

Д.П.: Так к чему была помпезность, которой пропитан альбом?

И.Г.: Вы знаете, наверное, за фанфарами я прятал очень деликатные интимные вещи. Я уже говорил об этом, «Сны моей весны» — это драматичная песня и рассказывает она о человеке, которому незачем просыпаться. Это то, как я жил эти 12 лет — валялся под одеялом по полудня, потому что вокруг был холодный, ничего хорошего не обещающий мир. При этом я не распускал сопли. Я воображал себя Чацким, который, покинув Москву, путешествует. Я представлял себя в ЖЖ гедонистом, сибаритом, сегодня я в Рио, завтра в Буэнос-Айресе, а послезавтра совершаю трансатлантический прыжок в Гималаи. Мало кто догадывался, что я просто искал места, где дешевле. Сейчас я могу говорить об этом в прошедшем времени.

Д.П.: Как шла работа с английскими продюсерами, перед которыми оказался такой экзотический материал?

И.Г.: Они немного... как бы... сломались на этом альбоме.

Д.П.: То есть альбом от начала до конца создавался в Англии?

И.Г.: Да, запись всех партий, сведение и мастеринг. Они решили, что справятся с этим за два месяца. Но я понимал, что этого не будет. В результате это превратилось в полугодовую эпопею, и когда я получил финальные mp3, то пришел в ужас. Потому что было заплачено сто тысяч фунтов, а альбома не было. Это были не мои песни. Продюсер, который взялся за это дело, не ожидал, с каким массивом нестандартной информации он столкнется.

Д.П.: Как вы доносили ее?

И.Г.: Губами, глазами, руками. Надо сказать, что вокруг альбома собралось большое количество превосходных британских музыкантов. Барабанщик только что записывал с Бьорк альбом Biophilia, гитарист отыграл серию концертов c Принсом на O2 Arena. Каждый из них что-то сыграл и сделал это отлично, но между всем этим не было алхимической смазки.

Д.П.: И что вам пришлось сделать?

И.Г.: Пришлось переписать половину материала с моими музыкантами в Москве. Гигантский альбом, на который было брошено столько денег, мы сводили в крошечной убитой учебной студии при академии Гнесиных. Я сижу и говорю своему звукоинженеру: «Вася, самый дорогой в истории русской поп-музыки альбом мы сводим в этой дыре, какая ирония судьбы!»

Д.П.: «Рог изобилия» — почему альбом так называется?

И.Г.: Потому что «корнукопия» — красивое экзотическое слово. Первый раз я увидел его на альбоме Christmas Cornucopia у Энни Леннокс, когда она перепевала рождественские песни. Мне очень понравилось, как звучит это слово. Правда, еще ни один человек в моем окружении не произнес его правильно. Потом я прочитал историю о козочке, которая вскормила молоком Зевса. Затем у нее случайно отвалился один рог и Зевс в благодарность насыпал в этот рог всего понемножку — от орешков до монеток. И велел, чтобы из этого рога всегда и с избытком сыпались блага. Так что это очень хорошее название для моего альбома.

Д.П.: С точки зрения маркетинга это сложный альбом. Кто его аудитория?

И.Г.: Понимаете, по одной песне «Мумий Тролля» или группы Alt-J вы составите впечатление, что это за музыка в целом. По моим синглам и отдельным трекам этого сделать нельзя. Те, кто полюбил «Сны моей весны», не приняли декадентское «Танго». Те, кто приняли «Танго», не полюбили рокерскую «Бестолковую любовь». Я вижу, что публика слегка обескуражена. Но я ищу аудиторию с самыми широкими взглядами на музыку.

Д.П.: В «Гоголь-центре» вы представите как раз весь альбом?

И.Г.: Да. Я придумал жанр, который назвал «инди-кабаре». То есть такое театрализованное представление, в котором можно было бы легко манипулировать разными жанрами. Мы знаем, что с театром заигрывало много артистов — Ник Кейв любит в театрах выступать, Tiger Lillies, у нас это делали Курехин, «Аукцыон», Вертинский был в конце концов – но я ни разу не видел завершенного воплощения этой идеи. Помните Пугачева все ходила с идеей «театра песни»?

Д.П.: Гостинично-концертный центр «Театр Песни Аллы Пугачевой» в форме бриллианта грозит появиться на Морской набережной в Петербурге.

И.Г.: Вот она все же не успокоится никак! Как все-таки важно вовремя уйти. Мне жалко на все это смотреть. В свое время она имела колоссальное влияние на вкус этой страны и могла повернуть его в любую сторону. Она ведь вмещала в себя все возможные ипостаси певицы – была и бардом, и диско-дивой, и нашей Дженис Джоплин. И она могла привести народ в хорошую музыку, но не сделала этого. Мне очень жаль.

Д.П.: Ваша манера пения удивительным образом напоминает сразу всех рок-исполнителей — «Би-2», Лагутенко, где-то Гребенщикова. Понятно, что если слушать и привыкать к вашему голосу, это пройдет. Но отсутствие своей яркой манеры может оттолкнуть слушателей.

И.Г.: Возможно. Вы забыли ту же Пугачеву упомянуть. Как только я записал «Сны моей весны», то дал послушать их Ване Демидову. Он поставил песню в машине, а его водитель говорит: «О, клевую песню Алка записала!» Когда Земфира появилась, все говорили, что она напоминает Агузарову. Я не знаю, я все еще нахожусь в поиске своей манеры. Вот сейчас в Питере занимаюсь вокалом у бас-баритона из Мариинки Владимира Ванеева. Они с Татьяной Павловской, сопрано из той же Мариинки, почему-то трепетно ко мне относятся и говорят, что у меня редкий баритон со спинтой. Я спрашиваю их – что такое спинта? Они говорят, что это такая плотность голоса, которая редко у кого встречается. Зависит это даже от строения костей черепа. И что я использую свои возможности только на 20 процентов. И еще, я признаюсь вам, первые два года концертной деятельности я испытывал панический страх сцены. И, конечно же, от страха терял контроль над собой и вокалом в том числе. Больше вам скажу, мне бы только сейчас начать записывать альбом, когда я распелся, когда вместе с музыкантами мы нашли правильную подачу песен. Я слишком рано появился на большой публике — многого не знал, не умел.

Д.П.: Телевидение вам помогло осознать себя артистом для широкой аудитории?

И.Г.: Нет, только навредило.

Д.П.: А ваша партнер по телешоу «Две здвезды» Любовь Успенская как вам?

И.Г.: Она по-прежнему моя любимая артистка. Я считаю ее высокоодаренной певицей, хотя уж поверьте мне, я не слушаю радио «Шансон». В надтреснутом Любином тембре чудится опыт женщины, прошедшей огонь, воду и медные трубы. И в своем жанре она невероятно убедительна. Я вообще не сноб. Мне, например, нравится, как развивается Ваенга. Я не боюсь говорить, что она мне искренне нравится. Артист должен быть немного не в себе, будто его только что выпустили из дурдома. Мне нравятся такие безумцы, и Ваенга из их числа. Я вижу, насколько она одарена и при этом насколько безвкусна, потому что воспитание, муж, окружение, привычки. Но если ее разодрать, как капусту, то мы бы обнаружили вкуснейшую кочерыжку. Люба из этой же категории – они обе обладают способностями медиумов. В связи с этим у меня много вопросов к Земфире. Помните статью Бояринова, когда в один день вышли альбомы Ваенги и Земфиры? Я тогда выбрал Хрулеву и затроллил ею весь свой фейсбук.

004

Д.П.: Российская музыка не очень разнообразна. На одном полюсе хипстеры в башне из слоновой кости, на другом — шансон, между ними — попса. Что-либо интересное не дорастает до той формы, которая могла бы захватить широкую аудиторию. Как ее двигать вперед?

И.Г.: Я считаю, что я сделал пробный шаг. Хотя такой задачи я не ставил, как в свое время у «ОМа» не было задачи быть рупором поколения. Но я попытался облечь русскую по сути музыку в достойную форму. Вот песня «Никого не люблю», я считал ее самой русской песней альбома, но британцы как-то трепетно к ней относились. Я считал, что написал «песню Андрея Петрова к фильму Данелии "Путь к причалу"», но британцам она напоминала саундтрек к фильмам Годара. Я думаю, надо возвращать русской музыке ее генную память. Вся новая музыка России — Tesla Boy, On-the-Go, Муджус — делается на протесте против советской и русской музыки последних двадцати лет, в которой доминировали тюремный и ресторанный шансон и весьма недоброкачественный поп. Я сделал попытку создать буфер между этой прекрасной молодежью и теми, кто до сих пор торчит в телевизоре. Я всегда удивлялся, когда видел за кулисами какого-нибудь Brit Awards сидящих рядом Пита Доэрти и Тони Брэкстон. Представьте такую ситуацию у нас — Антон Севидов выпивает и трет по душам со Стасом Михайловым. В общем, своим альбомом я пытаюсь построить мостик между лагерями-антагонистами в современной музыке. Посмотрим, что из этого выйдет. Я вижу реакцию на альбом Андрея Оида, с которым мы хотим делать следующий шаг, и вижу реакцию Любови Успенской. Я чувствую интерес с обеих сторон, но они пока что не смогут договориться, даже если много водки вместе выпьют.

Д.П.: Вы много времени провели в Бразилии и с большим почтением говорите об их музыкальной культуре.

И.Г.: Я провел там четыре года, приезжая и уезжая. Сначала приехал в 2006 году, жил в Рио, но всю Бразилию изъездил. Вернулся в 2010-м, когда уже стал писать альбом.

Д.П.: Вы уже говорите по-португальски?

И.Г.: Плохо. Но с той публикой, с которой я общался, можно говорить по-английски. Когда не говоришь на местном языке, огромный пласт культуры проходит мимо. Бразильская музыка – удивительный феномен. Я пытался найти ответ по поводу субстанции, которая отличает их от всех людей на Земле. У них есть такое понятие — saudade. Переводят это плоско, как «ностальгию». А на самом деле это тоска по раю, которого и не было. Откуда это взялось, наверное можно понять. Это нация приезжих, которые оказались оторваны от корней, многое с собой привезли, это был огромный melting pot. Когда говорят так о Нью-Йорке – это смешно, потому что там доминирует англосаксонская культура. В Бразилии ты никогда не ощущаешь себя не бразильцем. В государственном реестре – 184 оттенка кожи. «Оливка с медом», такие вот названия. Вы выглядите, как бразилец, я выгляжу как бразилец, все в этом ресторане выглядят как бразильцы. Это реальный melting pot, который собирался из трех источников. Первый — это местные, индейцы, с которых утописты писали утопию. Когда первое португальское судно коснулось их берегов, они увидели чудо – жизнерадостных, красивейших людей, которые живут в какой-то волшебной анархии, но она прекрасна. Они легко относятся к любви, сексуальным утехам. Они великолепны, добры. Говорят, их еще можно увидеть, если вторгнуться в так называемые кобоклы, они все еще живут в этой реальности и не знают, что это утопия. Второй источник – европейцы. Например, Жизель Бундхен – это немецкая бразильянка. Весь юг – белый, немцы, голландцы. Все европейцы ехали за этой утопией. Естественно, они привозили свою музыку. И третий ингредиент, самый мощный – это поток рабов из Африки. Когда там нашли золото, которое дало толчок всей промышленной революции в Англии, из Африки поплыли рабы. Черные ритмы, вуду, кандамблея, самба отсюда пошла, самба мутировала в босса-нову, когда Том Жобим слушал джаз и создал босса-нову. Это не похоже ни на что! Это как бы основа этой уникальной музыки. Но сверху все сдобрено алхимическим клеем – saudade– тоской по раю, которого не было. И ты видишь это на карнавале, они поют и танцуют, как в последний раз. Маленькая девочка с фавел стоит на Копакабане, смотрит на сотни фейерверков, от жары у нее расплавился шоколад, он капает, у нее открыт рот, глаза полны слез – вот это вот saudade. Когда у вас роман с бразильцем – самое то начинается тогда, когда вы расстаетесь… И это ты слышишь везде — в старых барах Рио-де-Жанейро в Лапе, куда стремился Остап Бендер. И вот там за столами исполняют samba de rondo. Старик выпивает рюмочку кашасы и что-то поет, а рядом старуха подхватывает. Я был настолько инфицирован этим, когда приехал, изучал, ходил на концерты. В результате я спел концерт с Ванессой да Мата (современная бразильская певица и автор песен, многие из которых лидировали в бразильских чартах — прим. Д.П.).

Д.П.: Как вы познакомились?

И.Г.: Она сама подошла ко мне. Когда уже вышли «Сны моей весны», я приехал в Бразилию, поставил ее нескольким моим знакомым, они показали это музыкальному директору Cirque du Soleil —он бразилец, занимался постановкой одного из их шоу Ovo. И он предложил мне открыть карнавал. Но не самый большой, который на Самбадроме происходит, а другой. И вот за день до события в концертном зале Circo Voador собираются лучшие музыканты Рио-де-Жанейро, где мы с оркестром исполняем «Сны моей весны» и бразильскую «Розы не говорят» на русском языке. Я имел оглушительный успех – в Бразилии нельзя провалиться, там такая доброжелательная публика, что будет принимать любого, если ты, конечно, не совсем уж... После концерта ко мне подошла скромная девочка в сарафане. Говорит: «Вот вы «Розы» поете, и я их пою». Дала визитку. Я про нее забыл. На следующее утро нашел визитку – ууу, Ванесса да Мата, лауреат «Грэмми». Мы с ней стали дружить и записали песню. Если меня вдруг на пенсию карма отпустит, хочу поехать в Бразилию, пить кашасу и затягивать круговую самбу.