Восточное крыло Главного штаба недавно показали журналистам – на этот раз в практически законченном виде. Сенсации не произошло: лучшего никто и не ожидал.

2013_09_26_Glavnyi_schtab Мостик с платформы 4-го двора в фасад на Большую Морскую

Со школьных уроков английского языка я запомнила фразу из рассказа новозеландской писательницы Кэтрин Мэнсфилд: «Роузмери Фелл не уродилась такой уж красавицей. Нет, красивой ее не назовешь. Симпатичная? Ну, если разобрать ее по частям... Только... к чему такие жестокости - разбирать кого-то по частям...» Запомнила я ее, как теперь оказалось, не зря: для того, что получилось в результате реализации проекта «Студии 44» в Главном штабе, едва ли можно подобрать более верную формулировку. Отельные решения в здании могут казаться удачными, пока не думаешь о целом. Тяжелые двери эффектны, только если воспринимать вопрос о том, куда они ведут, как философский. Бетонные световые фонари смотрелись бы прекрасно, будь они частью соответствующего их брутальности интерьера. Идея с разворачивающимися стенами, позволяющими готовить одну экспозицию во время работы другой, была бы хорошей находкой, если бы выразительная фактура этих стен не вызывала сомнений в том, что они создают подходящий фон для живописи.

Результат работы «Студии 44» показывает, как опасны могут быть слишком абстрактные концепции в архитектуре. От Никиты Явейна не раз слышали фразу, что идеология его проекта слишком сложна для того, чтобы ее вот так просто за пять минут объяснить. Для более или менее известного архитектора в Европе подобное публичное высказывание было бы равносильно признанию собственной несостоятельности. Правда, концепция есть в интернете, что называется, в открытом доступе. Там довольно много текста про преемственность предлагаемого решения принципам анфиладности основного комплекса зданий Эрмитажа, про Зимние сады и про аналогии с Росси. За вычетом лирики, идея была следующая: перекрыть пять дворов Восточного крыла Главного штаба, и соединить их в один большой проход на уровне второго этажа. Для этого, к слову, пришлось в переходах между дворами снести горизонтальные и вертикальные перегородки, сохранявшие еще планировки Росси. Если совсем уж просто объяснять, то сделать из трех уровней один.

Гигантские двери, визитная карточка проекта, сразу дают посетителю почувствовать, что он – тварь дрожащая. Но это полбеды. Беда в том, что они не соразмерны площади внутренних дворов – делают сравнительно большие пространства тесными по ощущению. Отдельно стоит заметить, что за исключением одного, где широкая лестница по совместительству выполняет функцию аудитории, дворы не подо что не приспособлены. Они как бы существуют сами по себе, чтобы быть. В лучшем случае, в них можно поместить инсталляцию. Похоже, Никите Игоревичу не давали покоя лавры Даниэля Либескинда или Петера Цумтора, и он ошибочно счел, что тоже умеет делать «говорящие» пространства, играющие роль произведения искусства. В довершение этой несуразицы и в доказательство того, что художественного чутья для столь смелого решения у авторов проекта недостаточно, двери соединены между собой стеклянными дорожками, которые призваны задавать общую прямую ось там, где стены по бокам проходят полукругом.

В концепции «анфилад» наиболее принципиальным оказалось то, что она как бы невзначай упускает. В ней очень мало и совсем уж точечно сказано о том, как реконструированное здание должно функционировать. Отсюда и самая слабая часть проекта «Студии 44» — логистика. Во входном вестибюле, например, есть стойка информации, но сотрудники музея за ней не сидят, и сидеть не могут, так как максимальная температура в помещении – 17 градусов. Чтобы попасть в музей, вы должны подняться на шесть метров по широкой и довольно скользкой лестнице. Единственный лифт для тех, кто по разным причинам не может этого сделать, за этой лестницей спрятан. Чередование разных масштабов приводит к тому, что во время публичных мероприятий при проходе людей по более узким местам неизбежно образуется пробка. Еще большие неудобства будут испытывать сами сотрудники музея, повседневная деятельность которых, по недомыслию архитекторов, превратится в игру по станциям с головоломками и физическими препятствиями. Скажем, в музее не предусмотрены проемы для проноса больших полотен на этажи выше второго. То есть «Танец» Матисса, избежавший в этом году переезда в Москву, возможно, придется заносить в здание по лесам с улицы. На второй этаж ездит подъемник, но и он не без изъяна: полукруглая форма, обусловленная весомыми эстетическими соображениями, не позволяет ставить на него крупные коробки. В подземный двор, предназначенный для технических нужд, не въедет машина больше микроавтобуса. Чтобы обеспечивать функционирование всей музейной инфраструктуры, микроавтобусам придется сновать туда-сюда чуть не круглые сутки. Любого из этих пунктов было бы достаточно, чтобы усомниться в профессионализме авторов проекта.

В визуальном отношении добиться цельности тоже не удалось. Здесь есть немного от техно, немного от брутальной псевдопромышленной архитектуры и немало от постсоветского стиля, пока не нашедшего себе определения, характеризующегося сочетанием гранита, мрамора, стекла и металла. Все это многообразие нанизано на каркас неоклассических фасадов внутренних дворов Росси, зачем-то выкрашенных в нежно-сиреневый цвет. В результате такого сверхэклектичного подхода, пространство распадается на фрагменты и детали, не давая глазу отдохнуть.

Неудача с центральным проходом была вполне предсказуема еще на стадии проекта, от выбора которого Эрмитаж был парадоксальным образом отстранен. Механизм принятия решений в сфере архитектуры и строительства у нас настолько не прозрачен, что его невозможно ни предсказать, ни объяснить. Никаких поводов полагать, что «Студия 44» способна справиться с такой сложной и ответственной задачей, как реконструкция Главного штаба под нужды музея, не было на момент победы этой архитектурной мастерской в конкурсе, да и после не появилось. Никита Игоревич Явейн – голый король петербургского зодчества. Он раз от раза тешит нас поверхностными рассуждениями о сохранении наследия и как бы историческими аллюзиями. И мы послушно верим, что за всем этим что-то стоит, в то время как большинство его проектов в Петербурге удачными не назовешь. Ладожский вокзал пристойно сделан в отношении рисунка фасадов, но функциональная логика его невнятна, и это даже снаружи очевидно. Бизнес-центр «Линкор» – затейливая «стекляшка», с хорошим решением открытого первого этажа, но здорово недоработанная в деталях. В галерее бутиков «Гранд Палас» я за много лет не смогла запомнить дорогу к магазину, в котором иногда покупаю книги по искусству. Наверное, лучшее из того, что сделал Явейн в Петербурге – это старый, почти уже забытый атриум на Невском проспекте, 25. И все же атриум в бизнес центре – это еще не повод проектировать атриумы Эрмитажа. Конкурс проводил Всемирный банк, и что там произошло в далеком 2002-м году, какими критериями руководствовались эксперты, теперь уже никто не вспомнит. Говорят, процедура была в большей степени бюрократической.

Есть, однако же, занимательная закономерность: «Студия 44» довольно регулярно проектирует объекты, финансируемые из бюджета, и чем дальше – тем больше. Из последних шести реализуемых и законченных мастерской на территории России построек только одна – гостиница в Нижнем Новгороде – является частной. Остальные пять – это Академия танца Бориса Эйфмана, железнодорожный вокзал «Олимпийский парк» в Сочи, Музей императорской семьи в Александровском дворце, лечебно-реабилитационный центр им. Алмазова и, собственно, Главный штаб. На фоне лавины коррупционных скандалов, поневоле возникнут подозрения.

В том, что касается нового эрмитажного пространства, остаются два серьезных утешения. Первое – это анфилады самого Росси, понятные и человечные, даром что имперские. В них и будут размещены основные экспозиции, то есть нельзя сказать, чтобы Главный штаб как музей совсем не удался. Второе состоит в том, что любое пространство, будучи доступной частью Эрмитажа, все равно обживется. Тем более музей уже пообещал совершить гуманистический жест: сделать три из пяти дворов открытыми для прохожих «без билета». Месяцы с ноября по март у нас такие, что, получив возможность согреться от холода продуваемой Дворцовой площади, едва ли будешь всерьез задумываться о вопросах стиля.

В конце концов, нам никто не обещал ни удобств, ни функциональных возможностей, ни чистых форм – нам обещали анфиладу.