Группа «Шесть мертвых болгар» одной из первых в России начала играть индустриальную электронику. Идея создать экспериментальный коллектив возникла весной 1994 года у двух архангельских студентов – Алексея Чулкова и Антона Ковалева. Эта музыка оказалась настолько актуальной, что теперь их дискография входит в энциклопедии современного искусства. ART1 поговорил с Александром Чулковым, сегодняшним лидером группы, старшим братом Алексея Чулкова.

2013_09_27_Six_Dead_Bulgarians Александр Чулков на концерте в московском клубе "Дом", март 2013

Несмотря на широкую известность в среде завсегдатаев профильных оупен-эйров и петербургской Галереи Экспериментального Звука (ГЭЗ-21), Александр не воспринимает творчество как профессию. Играет ради удовольствия. Деньги, и неплохие, зарабатывает на государственной службе в экологическом ведомстве. Одну из комнат его квартиры в центре Архангельска занимает студия с синтезатором Access Virus B, мощным компьютером и большой плазменной панелью. В сравнении с техникой, на которой делались записи в 1990-х, это оборудование можно назвать фантастическим богатством. Среди которого разгуливает любимица всей семьи – интеллигентная трехцветная кошка Елизавета.

Самопальные альбомы, передававшиеся из рук в руки, взорвали сознание многих людей, и не только в Архангельске. Алексея Чулкова не стало в 2001-м. Антон Ковалев ушел в бизнес. Но, вопреки слухам о развале «Шести мертвых болгарЪ», группа существует, эволюционирует, а каждый ее новый альбом не похож на предыдущий. С Александром Чулковым мы встретились после Поморского Нового года, накануне он отыграл программу электронного нео-фолка.

Светлана Корельская: «Шесть мертвых болгар» называют загадочной группой. В родном городе ваши записи слышали все, кто интересовался свежими музыкальными идеями, а живьем вас видели единицы. Почему?

Александр Чулков: А потому что мы практически не тусовались. Раньше делали все у Алексея. Сейчас я пишусь дома, диски выпускаю все время в одной и той же студии – воронежской Shadowplay Records.

С.К.: Расскажи, как менялись твои эстетические пристрастия?

А.Ч.: В 1980-е я слушал попсу. Музыки тогда привозили мало, только мэйнстрим: BoneyM, ABBA, и это меня зацепило. Начал проводить дискотеки – сначала в школе, потом в армии. Когда вернулся, стали открываться первые ночные клубы: в 92-м году «Искра», потом «Модерн». И я работал там, пока мне все это не осточертело. В 1990-е я слушал совсем не то, что ставил: Orbital, KMFDM, Laibach. Потом Лешка притащил финскую группу Pan Sonic. Году в 1999-м я как-то очень удачно поел грибов, стал слушать нойз и бросил заниматься дискотеками. Тогда в Архангельске была потрясающая студия звукозаписи в лице Жени Бачина. С его подачи мне как-то принесли несколько альбомов Can, и мы с братом стали кое-что делать вместе. Еще раньше, в ноябре 1997-го, с одним товарищем по имени Степа мы съездили в Петербург на рейв «Восточный удар». Первый совместный альбом «Реинкарнация» записывали втроем. Тогда у меня была такая здоровая портостудия на кассетах. Мы взяли ее, взяли стойку, поставили два микрофона и стали просто кидать камни. Записывали звук катеров, проносившихся по реке, плеск воды, собачий лай – все, что слышали. Получились три кассеты, которые впоследствии куда-то пропали.

С.К.: У ваших альбомов были такие интригующие названия – «Аэросинусит», «Ровные польские дыры», «Достаточно одной таблетки».

А.Ч.: А как иначе? Если говоришь человеку прямо, то у него способность мыслить пропадает. Лучше зашифрованное послание, чтобы в мозгу что-то включалось и он начинал понимать. Знаешь, есть такая практика мастеров дзэн – ни с того ни с сего ударить ученика посохом по голове. Тот вскакивает, не понимает, что происходит – и на него снисходит просветление.

С.К.: Значит, вы с братом слушали разную музыку, но в какой-то момент запустился синтез?

А.Ч.: У нас была разница в шесть лет, я 1968-го года, Лешка – 1974-го. Время его взросления пришлось на перестройку, когда появилось множество пластинок, к нам стали приезжать группы вроде «НОМ». У него был крайне разнообразный исходный материал. Однажды Леха пришел ко мне в ДК Просвещения, где я тогда работал, и предложил: «Давай запишем музыку. Установим на старый проигрыватель алюминиевый диск, на котором гвоздем нацарапаем дорожку, поставим иголку – и она будет скрежетать, а мы еще сверху будем стучать». «Леша», — говорю, — «иди ты в баню! Я тут хочу песню написать а-ля «Мальчишник». (Смеется) Сейчас можно купить любые синтезаторы, все, что хочешь. Раньше у нас было много идей, а реализовать их было невозможно из-за отсутствия нужного оборудования.

С.К.: Когда и как вы стали известными?

А.Ч.: Все началось в 1996-м, когда Леша написал свой альбом «В бункере не страшно», а я – свой, «Достаточно одной таблетки». Он склеил вместе две кассеты, перевязал их красной ленточкой. Там было оригинальное оформление с надписью: «А вы уверены, что действительно хотите это прослушать?» Совершенно случайно записи попали в руки Игоря Шулинского, главного редактора журнала «Птюч». Говорят, он взял кассеты и исчез на неделю. Вернулся и сказал: «Про этих ребят нужно сделать статью». Вот тогда нас впервые пригласили на фестиваль. Потом мы долго никуда не ездили. Когда умер Алексей, к нам присоединились Андрей Комаров и Петр Абысов, с которым мы до сих пор продолжаем играть. К нам довольно часто обращались, но у нас не было концертной программы. Составили. Стали выступать в Москве, каждый год ездим на майский трансовый оупен-эйр «Систо» в 120 километрах от Санкт-Петербурга, где у нас уже появилась хорошая компания. Сейчас нашу музыку в основном слушает молодежь с восемнадцати до тридцати. Выступаем в залах с хорошей акустикой.

С.К.: Изменились технологии, изменился состав. В ваших последних альбомах мощно зазвучал северный фольклор и наряду с этим отголоски лаунжа. Ты намерен как-то продвигать свои проекты?

А.Ч.: Мы же экспериментаторы, никак не можем стоять на одном месте. Есть группы, которые меняют технологию – и меняют название, но человек-то остается прежним! Я каким был, таким и остался, и нет никакого смысла название менять. Мы не зарабатываем на музыке, поэтому есть возможность выбирать, куда нам ехать, а куда нет. У нас не клубная электроника. Недавно нас пригласили играть в Тюмени, в каком-то ночном клубе. Мы отказались. Зачем появляться перед людьми, которым мы по большому счету совершенно безразличны? Нам нужны те люди, кто вкладывает в выступление свою энергию. Когда ты что-то создаешь, то переживаешь определенный эмоциональный момент, а когда исполняешь, то переживаешь это состояние заново – и тут наша энергетика должна совпасть с энергетикой зрителей.

С.К.: А если выстроить линию от гвоздя с алюминиевым диском к диджериду, тару и сазу, которые зазвучали в альбомах последних лет. Есть впечатление, что мертвых болгар уже не шесть, а куда больше.

А.Ч.: Раньше всем рулил Лешка: приглашал людей, что-то записывал, а когда он умер, я попал на его место. Мы можем поехать в Кенозерский национальный парк и записать хор бабушек, позвать Тима Дорофеева с гитарой и певицу Екатерину Зорину. С нами играли Макс Дюрягин и Джаваншир Казымов. Есть центр, вокруг которого все крутится. Все остальные – приходящие, и все хотят поиграть, а я потом все это обрабатываю. Делаю так, чтобы звучало пространство. Берешь аккорд – и попадаешь в волну, которая начинает тебя качать, в состояние медитации.

С.К.: Ты где-то этому учился?

А.Ч.: Нет, есть такая штука – опыт, эксперимент. Все своим ухом. Если бы я был моложе, то поехал бы овладевать этой техникой к скандинавам, потому что они сразу исключили бы ошибки. Бывает так, что потратил деньги, поюзал девайс, а звук не тот. Использованный – он уже на 30-40% дешевле. И вот рыщешь по интернету – продаешь и меняешь, стараясь не уйти в минус. Люди взрослеют. Одно дело, когда тебе двадцать, ты сидишь обкуренный у кого-то на квартире, стучишь по каким-то коробкам и все это записываешь. Другое дело, когда тебе нужно кормить семью, ездить на хорошей машине. Соответственно, планируешь траты. Буддисты считают, что все, что ты видишь вокруг себя, есть проекция твоего ума, и я с ними согласен. Если ты умеешь управлять этой проекцией, то все в твоей жизни будет так, как ты хочешь – только таким путем ты выходишь на уровень творца.

С.К.: Обросшая кривотолками тема. Как умер Алексей?

А.Ч.: Он умер 28 августа 2001 года, в последние четыре месяца плотно торчал на героине. Когда я к нему пришел, в доме не было еды. Он стоял худущий, в моем свитере – и я понимал, что долго он уже не протянет. «Тебе жить осталось совсем немного», — сказал я. Повернулся – и ушел. Потом он по своей воле сдался в психиатрию, официально записавшись как Смирнов. Лежал и стонал от ломок. И то ли сам он покончил с собой, то ли его придушили – в принципе, лежа в кровати, повеситься маловероятно.

Похоронили – через сорок дней я перебрался в Лехину квартиру. И вдруг к дверям моей девушки пришла кошка – вернее, маленький котенок, которому был от силы месяц. Над ним издевались подростки: подпалили усы, выбили два клыка. Она позвонила мне и попросила забрать котенка. Он угомонился на моем плече, хотя до этого непрерывно мяукал. В моей «шестерке» он уселся на то сиденье, где всегда сидел Леха. Привез домой, выпустил – кошка тут же забралась на его диван. Первое время она боялась людей – подходила только к тем, с кем дружил Алексей. Сейчас она уже никого не боится.

С.К.: Думаешь, реинкарнация?

А.Ч.: Что называется, к бабке не ходи.

«Шесть мертвых болгар» выступят в клубе «ГЭЗ-21» 28 сентября