Продолжение. Начало см.: Борис Гройс "Вечное возвращение атлетического тела" (1).

13268061_1_x Эрнст Юнгер.

Трактат Юнгера обычно рассматривается критиками как политический текст, как проект, нацеленный на формирование тоталитарного государства нового типа, базирующегося на принципах современных технологий и социальной организации. Но, как мне кажется, главная стратегия этого текста диктуется интересом Юнгера к идее бессмертия, т.е. возможности отдельного человеческого тела преодолеть собственную смертность после провозглашенной Ницше смерти «старого Бога». Эта стратегия становится особенно очевидной, когда мы рассматриваем обращение Юнгера к тропу технологии в ходе его полемики с идеей «уникального» личностного опыта. По мнению Юнгера, представление о «личном опыте» служит основой не только буржуазного индивидуализма, который жалует каждому человеку «естественные» человеческие права, но и всей идеологической траектории буржуазной демократии, господствовавшей в XIX веке. Юнгер привлекает троп технологии как доказательство того, что буржуазное, либеральное представление об уникальном опыте индивидуума в XX веке становится нерелевантным, поскольку наш социальный мир становится все более организованным в соответствии с правилами современной технической рациональности.

Для обозначения индивидуального опыта Юнгер использует термин individuelles Erlebnis («индивидуальное переживание»), напоминающий о жизни вообще, поскольку немецкое слово Erlebnis происходит от Leben («жизнь»). В своем тексте Юнгер утверждает, что традиционная буржуазная идеология придает индивидуальной жизни абсолютную ценность в силу ее предполагаемой уникальности. По этой причине защиту этой жизни либералы считают высшим моральным и юридическим долгом. Далее Юнгер доказывает, что в мире современных технологий представление о таком опыте не имеет ни силы, ни ценности. Однако Юнгер не считает, что индивидуум должен подчиняться государству, нации, расе или классу, как не считает он, что тот или иной коллектив более важен, чем отдельный его член. Скорее Юнгер стремится показать, что поскольку в мире современных технологий индивидуальный опыт более не достижим, то и индивидуум как таковой больше не существует. В технологическую эру субъект становится носителем имперсонального, безличного, серийного и стандартизированного опыта – и таким же имперсональным, серийным и заменимым становится его существование.

Юнгер утверждает, что в современную эпоху широкая общественность отдает предпочтение серийной продукции перед уникальными объектами. Типичный покупатель автомобиля, к примеру, предпочитает массовую, стандартизированную продукцию известных торговых марок; его мало привлекает возможность обладать уникальной моделью, спроектированной специально для него [1]. Современный человек признает только серийное и стандартизированное. Такие репродуцируемые объекты всегда могут быть заменены на другие, и в этом смысле они обладают определенной формой бессмертия и нетленности. Если человек разбил свой Мерседес, у него всегда есть возможность приобрести другой экземпляр той же модели. Юнгер стремится доказать, что и в области личного опыта мы имеем те же установки и склонны отдавать предпочтение стандартному и серийному. Самые кассовые фильмы – те, которые имеют шаблонный характер и рассчитаны на одинаковый опыт независимо от состава аудитории. Поход в кино, в отличие от похода в театр, где мы видим игру живых актеров, уже не воспринимается как некое уникальное, единичное событие. Современные технологии предлагают нам нечто иное: обещание бессмертия, которое гарантировано технологиями репродуцирования и которое затем усваивается современным человеком, сериализующим собственную жизнь.

Александр Дейнека Бег 1932 Александр Дейнека. Бег. 1932.

 

Технологическая и серийная природа современного опыта оказывает влияние на человеческую субъективность (которая сама по себе есть сумма таких опытов); она делает субъекта воспроизводимым и заменимым. Юнгер настаивает, что только такой, технически обусловленный, клонированный субъект, для обозначения которого он использует термин «гештальт Рабочего», обладает ценностью и релевантностью в наше время. Чтобы выжить в условиях технической цивилизации, человеческое существо должно уподобиться машине – включая разрушающую его военную машину. Собственно, именно эта техника мимикрии становится технологией бессмертия. Ведь машина существует как бы между жизнью и смертью: будучи мертвой, она тем не менее совершает движения и действия, как если бы была жива. В итоге машина оказывается воплощением бессмертия. Очень характерно, что Энди Уорхол – значительно позднее, чем Юнгер – тоже признавался в желании «стать машиной»: серийность и репродуцируемость  были также и для него путем к бессмертию. Хотя эта перспектива машинизации многим может показаться антиутопической и даже чудовищной, Юнгеру, равно как и Уорхолу, она представлялась последним и единственным шансом преодолеть индивидуальную смертность.

В этом плане особенно показательно отношение Юнгера к институциям культурной памяти, таким, как музей и библиотека, поскольку в контексте современной цивилизации они выполняют функцию физического бессмертия. Однако Юнгер готов разрушить все библиотеки и музеи – или, по крайней мере, допускает такую возможность. Поскольку их роль заключается в сохранении уникальных объектов, существующих вне рамок серийной репродукции, эти институции лишены в его глазах ценности в техническом мире [2]. Вместо того чтобы поддерживать существование музея в качестве пространства приватного эстетического опыта, Юнгер хочет, чтобы публика сфокусировала свое внимание на мире современных технологий и созерцала его как целостное произведение искусства.

Первая дад-месса в Берлине, 1922 год. Георг Грос (слева) и Джонни Хартфильд демонстрируют лозунг "Искусство умерло. Да здравствует машинное искусство Татлина". Первая международная дада-месса в Берлине, 1922 год. Георг Грос (слева) и Джонни Хартфильд демонстрируют лозунг "Искусство умерло. Да здравствует машинное искусство Татлина".

Подобно русским конструктивистам двадцатых годов, Юнгер считает, что цель искусства отныне совпадает с целью техники и состоит в художественной трансформации всего мира, всей планеты согласно единому техническому, эстетическому и политическому плану. Представители радикального русского авангарда также требовали уничтожения традиционного музея как привилегированного места эстетического созерцания и выдвигали императив, согласно которому единственной релевантной художественной формой сегодня является массовая индустрия. Не исключено, что Юнгер испытал непосредственное влияние этой радикальной эстетики. В своем трактате он часто с симпатией говорит о политике советского рабочего государства. Кроме того, он, возможно, вдохновляется так называемым «машинным искусством» (Maschinenkunst) Татлина – художественной программой, пропагандируемой в Германии одновременно берлинскими дадаистами и советскими конструктивистами (такими, как Эль Лисицкий и Илья Эренбург). Разница между эстетикой Юнгера и конструктивистов проявляется лишь в одном: конструктивистские лозунги сочетаются у Юнгера с восхищением, вызываемым у него архаическими и классическими культурными формами, при условии, если они также демонстрируют высокую степень повторяемости и регулярности. Он восторгается не только миром военной униформы, но и символическими универсумами средневековой католической и греческой архитектуры, поскольку для всех трех традиций характерна приверженность регулярности и серийности.

Перевод с английского Андрея Фоменко

Окончание см.: Борис Гройс "Вечное возвращение атлетического тела" (3).


 [1] Ernst Jünger, Der Arbeiter, Stuttgart 1982, p. 133.

[2] Ibid., p. 206ff.