С 30 сентября по 4 октября на факультете истории искусств Европейского университета с большим успехом прошли четыре открытые лекции Карло Гинзбурга: «Ножницы Аби Варбурга», «Внутренние диалоги: еврей как адвокат дьявола», «Взгляд на Европу с Востока (1704 - 1706): упражнение в медленном прочтении» и «Маленькие различия: экфрасис и знаточество».

Carlo_Ginzburg_par_Claude_Truong-Ngoc_mars_2013В многочисленных новостных заметках, предваряющих событие, Карло Гинзбург обозначался словом «ученый». Не то чтобы это было неверно. Он всемирно известный историк, заявивший о себе еще в 60-х годах и до сих пор активно действующий. Он изучает неизученное: известнейший пример – инквизиционные процессы, в которых вычитывает диалоги «высокой» и народной культур Италии XVI века. Он всегда опирается на документы, имена и теории. Он, конечно, ученый. Однако насколько точно характеризует эта категория человека, боготворящего аномалии, мыслительные эксперименты (в истории-то!), мельчайшие случайности (здесь вспоминается гинзбурговское радостно-шипящее «by chance!») как самого материала, так и его поиска – «кухни»? Он подает исследование будто в том же порядке, в каком оно проводилось – в перспективе «от исследователя», а не «объективно», или же прямо превращает доклад в детектив, отражающий сам процесс изысканий. Насколько созвучно слово «ученый» названиям его трудов: «Головоломки» (1975), «Нить и следы» (2006), «Сыр и черви» (1976), «Ночная история» (1989), «Деревянные глаза» (1998)? И что это за наука, которая изучает контексты циркулирующих в узком профессиональном сообществе искусствоведческих понятий в отрыве от самих изображений: Pathosformeln Аби Варбурга, экфрасис Роберта Лонги? И еще вопрос: почему лекции об этих, казалось бы, специальных научных вопросах так усиленно освещались в сети? Сомневаюсь, что лекции по гамма-астрономии будут столь же привлекательны.

Четыре доклада хоть и представляют разные темы на разном материале, могут быть объединены общей проблемой: когнитивные потенции определенного приема или формы. Иными словами, Гинзбург, анализируя конкретный материал, извлекает из него прием или форму, обычно языковую, и рассматривает ее познающие способности. Из Pathosformeln Варбурга – прием деконтектуализации образа, из провокационной английской книги XVIII века на тему христианских чудес – форму внутреннего диалога, из «ориентальных» франкоязычных текстов – описание Европой других народов,  из экфрасиса Лонги – метафоричность языка.

Рассуждая во второй лекции о «внутренних диалогах» рационального ума XVIII века на тему религии в книге Томаса Вульстона «Six discourses on the miracles of our Saviour» (1727 – 1729), Гинзбург по сути исследовал работу самой диалоговой формы (вопрос-ответ) эпохи Просвещения в контексте ее же культуры. Он хоть и входил в тему через теоретические конструкты Мартина Бубера и Бахтина о диалоге, но использовал их в готовом виде. Его внимание было сосредоточено именно на конкретном историческом материале без глобальных теоретических обобщений. Его интересовало, на что направлены вопросная форма периодики того времени (The Athenian Mercury), какое мышление стоит за саркастическим языком книги Вульстона, подрывающим представление о чуде и показывающим Христа в момент превращения воды в вино эдаким пунш-мейкером. Один из самых интересных моментов в лекциях Гинзубрга – подача. Он ставит вопросы и отвечает на них почти одновременно на протяжении всей лекции, без финальных обобщающих итогов. Чуть изменив конец его же высказывания, можно сказать «the conclusion was less relevant than the process (в оригинале - the dialogue)».

Carlo_GinzburgВ этот уже не первый свой визит в Петербург Гинзбург мало говорил о микроистории и ничего об «уликовой парадигме», несмотря на то, что оба эти образования обязаны ему рождением и развитием, а он им славой. Зато он показал и то, и другое в действии. Первое – это история малого масштаба, требующая более чувствительной исследовательской «оптики» исследования («Картина мира одного мельника, жившего в XVI веке» - подзаголовок книги «Сыр и Черви»). Второе – особая парадигма мышления «от улик», залегающая глубоко в культуре (охотники и медики очень давно ею пользовались), но пережившая звездный час в XIX столетии, когда она напитала науку, привив ей внимание к деталям. Три лица этой парадигмы – Морелли, который определял авторство картин по малозначительным деталям (уши, ладони), Фрейд, пробиравшийся вглубь человеческой психики, исследуя внешние «улики», и Шерлок Холмс.

В последней лекции Гинзбург пытался одновременно свести и развести экфрасис, понимаемый в данном случае как словесное описание живописи (в других своих текстах он интерпретируется сложнее – рекомендую замечательную статью «Ekphrasis and Quotation» 1988 года) и знаточество Роберто Лонги. Не будучи искусствоведом, Гинзбург потратил много времени на прописные искусствоведческие истины, вроде несводимости линейного и дискретного языка с пространственной и континуальной живописью, но зато интересно контекстуализировал Лонги итальянским философом Бенедетто Кроче (1866 – 1952), вытащив из обоих лингвистику эстетики, правда разную. Объединение имен самое непосредственное, «микроисторически-уликовое» – Лонги читал Кроче и спорил с ним заметками на полях. Кроче, хоть и описывал в книге «Эстетика как наука о выражении и как общая лингвистика» (1902) одно через другое, саму материю живописи не принимал во внимание (главное - идея). Напротив, Лонги, будучи историком искусства и знатоком, чей профессионализм основан на материи живописи, пытался поймать ее очень особым, метафорически насыщенным языком описания. Характерный стиль Лонги и есть определенная форма познания визуального.

carlo-ginzburg-presenta-le-ricerche-medioevali-e-umanistiche-di-augustoВ двух других лекциях было осуществлено медленное прочтение «ориентальных» книг (главная из них – «La Créquinière Conformité des des Indiens Orientaux, avec celles des Juifs et des autres Peuples de l’Antiquité» 1704 года), и микроисторически-уликовая контекстуализация используемого Варбургом понятия Pathosformeln - формул выражения эмоций в изобразительном искусстве. Выработанные античностью, они активно задействовались эпохой Возрождения (например, когда образ горюющей Девы Марии включал в свою структуру образ экстатической вакханки с античного саркофага, наследуя накал античных эмоций). Гинзбург сталкивает изначальную исследовательскую парадигму Варбурга «культурно-исторических цепочек» с идеями Дарвина (обнаруженными Варбургом by chance) о зависимости эмоций человека от эволюционного прогресса, а не от культуры. В результате цепочки «разрезаются», и возникает новая практика - фрагментация изображений с целью извлечения мотива и его типологизации как основы для культуроведческой истории искусства. Эта деконтектуализация образов, их «вырезание ножницами Варбурга» - оборачивается особой процедурой понимания и искусства, и Варбурга.

У Гинзбурга много таких частностей, деталей, которыми наука обычно пренебрегает,  «округляя» их до больших закономерностей. Он же оставляет человеку частицы его человеческого бытия, не впадая в пошлый биографизм. Он занимается гуманитарным знанием. Humanitas на латыни – человеческая природа, образованность, человеколюбие. Его человекосоизмеримые горизонты истории расширены другими гуманитарными областями – философией, модной «историей понятий», немного лингвистикой, немного антропологией, филологией, литературоведением и прочим. Что свойственно человеку, созданному «по образу и подобию» Творца? Творчество! И гуманитарное знание не столько изучает, сколько творит «космос культуры» во всем его уникальном разнообразии: изучая историю/ идею/ теорию, мы ее конструируем. В этом отношении Гинзбург очень гуманитарный гуманитарий, он не маскирует творческую составляющую, а выделяет ее. Поэтому ему так свойственна фантазия и игра, проявляющаяся и в структуре докладов, и в названиях трудов, и в самом мышлении. Ну, а в России по старой интеллигентской традиции человеческое и творческое – дело каждого думающего человека, потому и столько внимания к приглашенному «творцу».


 [*] Humānum est (лат.) - «человеку свойственно».