В минувшие выходные Сюзанна Вега посетила с концертом Москву и впервые выступила в Петербурге. ART1 поговорил с инди-суперзвездой о грядущем альбоме, несостоявшейся карьере балерины, Нью-Йорке и закусочной Tom's Diner.

mg_9753

— Вы только что из Москвы - как там все прошло?

— Это мой третий визит в Россию. Впервые я приехала десять лет назад, потом в 2009-м. Прошло все хорошо, площадка в этот раз была огромная — на три тысячи мест, настоящий клуб для рок-музыки. Народу собралось не так много, зато какие люди! Я была очень воодушевлена, после я встретилась с ними, подписывала диски, общалась, так что все прошло круто. И конечно я была тронута, что люди пришли в футболках минувших туров, говорили о предыдущих концертах — это дает ощущение связи, разворачивающейся во времени.

— Многие артисты сейчас отказываются приезжать в Россию из-за того ее образа, который сложился в западной прессе. Вы свободны от такого однобокого восприятия нашей страны?

— Не совсем свободна. В то же время, мой муж — адвокат, который занимается правами человека, так называемый «адвокат первой поправки», что у нас обозначает свободу слова. Он работал со многими участниками Occupy Wall Street, например. Поэтому повестку дня мы с ним обсуждаем постоянно. К тому же мой муж еще и поэт, именно так мы с ним и познакомились 30 лет назад, так что он вообще любит поговорить. Мы следим за всем, что происходит в мире, не только в России, и он сказал мне: «Если бы ты думала выбирать «чистые» места в мире, куда ездить и где находиться — тебе, во-первых, было бы некуда поехать, во-вторых, пришлось бы уехать из Нью-Йорка!» И я согласна! Поэтому я не озабочена поиском «чистых мест», в которых было бы идеально, удобно и хорошо. Я приезжаю куда угодно: петь, наблюдать за людьми, говорить с ними — это хороший способ расширить восприятие.

— Думаю, только преданные поклонники знают, что начинали вы как балерина. Однако карьеру сделали совсем другую. Что для вас значит танец? И танцуете ли вы сейчас?

— С возрастом все сложнее заниматься балетом, сейчас я больше практикую йогу. Но танец по-прежнему — моя страсть. В США есть несколько танцовщиц разных возрастов, которые стали писательницами. Можно сказать, что я отношусь к этому сообществу. Одна из самых любопытных вещей для меня в России — это, конечно, балет, но я его пока так и не посмотрела. Только в 2009 году мы сходили к Большому театру, чтобы оценить реставрацию. Посмотрела на афиши, сфотографировала, и пошла на саундчек.

Когда я начинала танцевать, мне было девять. Тогда, в 1960-е, Рудольф Нуреев выступал с Марго Фонтейн, и этот потрясающий дуэт стал сенсацией. Женщина, которая платила за мои уроки, рассказала мне об этом танцовщике, о русском балете, и с тех самых пор это значительная часть моей биографии.

С Нуреевым я в итоге встретила, было это в 1988 году на концерте для короля и королевы Испании, в котором я участвовала. Он дружил с Фредди Меркьюри и тоже выступал на этом концерте. Я увидела его в его гримерке — уставшего, красивого, в ужасном расположении духа, орущего на гримера, который занимался его волосами. Взгляд был у него был поистине огненный, а улыбка полна презрения. Это был самый конец его жизни.

2013_10_22_Nureev_Fontain Рудольф Нуреев и Марго Фонтейн

— Почему тогда, полюбив русский балет, вы отдали предпочтение современному танцу? И хотели ли вы делать карьеру балерины?

— Да, конечно, все мои мечты были только об этом. Моя история такова. Я вообще из большой и небогатой семьи. Нас было четверо детей и мы сдавали комнату студентке, которая училась в арт-колледже. И вот однажды она увидела меня в коридоре за разминкой — я была в своем балетном наряде, с волосами, собранными в пучок — и сказала: «Да ты же можешь быть балериной!» Я ответила, что ей и хочу быть! Я разучивала тогда простые балетные па по книжкам, хотя так, конечно, невозможно обучиться. И вот эта девушка решила меня поддержать и отвела на свои курсы, а это оказалась группа экспериментального современного танца на 46-й улице. Я начала туда ходить раз в неделю, она оплатила мой первый год, а всего я прозанималась там два года. Эта девушка — один из, можно так сказать, «ангелов», которых у меня в жизни было несколько. Потом я получила стипендию, сдала экзамены в High School of Performing Arts, меня зачислили в лучший класс. Хорошо помню ощущение, что вот он, «большой момент» в жизни! Но в нем я продержалась ровно один урок, потому что как только преподаватель увидела мою версию батман тандю, то сказала, что я двигаюсь совершенно неправильно и что моя подготовка никуда не годится. И я оказалась во втором потоке с девушками без подготовки.

Позднее я также осознала, что мои пропорции не подходят для классического балета, у меня слишком длинная спина и короткие ноги. И я открыла для себя технику Марты Грэм, которая как раз подходит для длинной спины. Для меня это оказалось более естественным. Но когда пришло время поступать в университет, родители не захотели, чтобы я серьезно занялась балетом. Сослались на то, что у меня темперамент усидчивого, книжного человека. Таким образом, я поступила в Barnard College на английскую литературу, это женское учебное заведение в составе Колумбийского университета. Но все равно мои мысли были о сцене, о театре, и я вернулась туда в качестве ассистента художника по костюмам. Работала, смотрела на сцену и постепенно набиралась смелости выйти туда снова.

А еще меня всегда привлекал мир музыкантов, которые работают с танцорами. Аккомпаниаторы вдохновляли меня в танце, я всегда общалась с ними. Кто-то из них, услышав мою песню, а я их пишу давно, посоветовал мне развиваться в этом направлении, и я послушалась. Ведь многие аккомпаниаторы были авторами-песенниками, которые подрабатывали. Постепенно я обнаружила, что все-таки музыканты, а не танцоры — это мой мир. И это принесло мне большое облегчение. В кругу сонграйтеров все говорили: «Посмотрите, какая она юная!», тогда как в балетных: «Господи, что за старуха!» (смеется). Так что вопросы отпали сами собой!

И хотя я уверена, что сделала правильный выбор, моя любовь к театру, сцене, костюмам никуда не делась — меня это по-прежнему волнует и трогает.

— Одно время вы писали колонки для New York Times. В них вы рассуждаете о восприятии музыки, о работе артиста и прочих довольно тонких вещах — глубоко и по делу. Не планируете ли вы написать книгу о работе музыканта?

— Они все время просят меня написать еще колонку, а я всегда откладываю и срываю им дедлайны. Вообще, я пишу все время. Веду дневник. Постоянно думаю о том, что я буду писать. Довольно трудно заниматься этим в туре, потому что у тебя плотное расписание, и как только сядешь с чашкой чая и бутербродом, уже надо куда-то ехать, или у гаджета села батарейка и так далее. Поэтому да, даже сейчас мне хочется сесть и изложить мысли на бумаге. Может быть, дело дойдет и до книги. С самого детства в моей голове живет повествователь, который говорит «А затем...» или «И вот он сказал...»

— В одной из тех колонок упоминался семинар по развитию себя как артиста. Вы действительно ведете такие?

— Мой агент предложил мне ездить с мастер-классами. Время от времени уже несколько лет я этим занимаюсь. Я считаю, что мне есть, что сказать детям, которые хотят стать артистами. В основном эти семинары проходят в школах для бедных детей и, поскольку я хорошо их понимаю, то чувствую себя на своем месте. Но семинары для взрослых авторов-исполнителей мне даются нелегко. Очень часто весь их интерес направлен на то, чтобы узнать, как стать таким же или более известным, чем я, или как заработать денег музыкой. Как подписаться на лейбл? Почему вам это удалось, а мне нет? Так что на таких семинарах все не так просто — я могу подбодрить этих людей, пожелать им удачи, но обычно это далеко не тот момент, который может изменить жизнь. В то время как для детей — это самое то. Порой они просто ошеломлены, что кто-то вообще слушает их песню, и поддержка на такой ранней стадии, на мой взгляд, намного важнее. Может, это моя очередь выступить в роли «ангела» — все-таки у меня таких решающих моментов было немало. Хотя и обратного я слышала немало: «Ты слишком тихая, ты слишком стеснительная, у тебя никогда не получится стать заметной певицей». Так что поддержка людям нужна и поэтому я участвую в таких мероприятиях.

— Вы в этом туре играете несколько новых песен. Значит ли это, что на подходе новый альбом?

— Да, он уже почти полностью готов. Мы в туре с гитаристом Джерри Леонардом (сессионный гитарист Дэвида Боуи на двух его последних альбомах — прим. Д.П.), а когда возвращаемся — сразу в студию, пишем, приглашаем музыкантов. Запись идет уже год и мы почти закончили — шесть песен уже даже сведены, осталось сделать четыре.

— У вас в последнее время выходила очень интересная серия дисков Close Up, где вы перезаписываете старый материал. Как зародился этот проект?

— Первая причина — юридическая. Я не владею правами на старые записи. То есть я могу исполнять и перезаписывать песни, но не могу перевыпустить, к примеру, Solitude Standing. Также в 2008 году лейбл Blue Note отказался от меня.

— Кстати, почему это произошло? Ведь альбом 2007-го года Beauty & Crime был успешным?

— Лейбл EMI поглотил Blue Note и перебрал весь их каталог: это мы не хотим, это нам тоже не нужно. Альбом при этом продался тиражом 100 000 во всем мире. Так что когда мне помахали рукой, для меня это был, в общем-то, шок. И у меня долго не было настроения делать что-то новое. Надо сказать, что до периода с Blue Note у меня тоже несколько лет не было контракта, так что это состояние было не в новинку. Тогда я решила нанять менеджера Майкла Хаусмэна, который и подписал меня на Blue Note, с прицелом на создание своего лейбла.

Но для перезаписи были и другие причины, творческие. Например, хотелось иметь эти песни в простом виде, без всех этих студийных наворотов 1980-х и 1990-х. Хотелось также реорганизовать материал. Многие люди привязаны к формату альбома, который был бестселлером, например, Solitude Standing, и относятся к пластинке с ностальгией. Но я отношусь к этому не так! И когда я выбираю программу для концерта, я беру отсюда, оттуда — зависит от настроения. Я не привязана к альбомам, и для дисков в серии Close Up мне хотелось применить форму плейлиста на разные темы, например — «о людях и местах», или «о странных состояниях сознания», или «о любви», или «о семье». Эта идея позволила представить песни в новых сочетаниях и контекстах, заставила обратить внимание на те из них, которые были не замечены ранее.

— Как вам удается сохранять ваш голос? Прошло столько времени, а он звучит так же, как на альбомах середины 1980-х.

— Мне повезло — голос у меня простой. И песни я пишу достаточно простые в плане мелодии. И не надрываюсь, пою просто. Кроме того, я не делаю ничего, что может голосу повредить — не курю, стараюсь не пить слишком много (смеется). Таким образом, мой голос живет и не стареет. Я всегда относилась к нему как к карандашу — это простой инструмент, высказывается по делу, выражает мой характер, и для такого типа песен, как я пишу, он подходит лучше всего.

В этом смысле моя дочь, а она артистка музыкального театра — вот кто мучается с голосом! Она вся в отца — мультиинструменталистка, играет на фортепиано, басу, виолончели, перкуссии, словом, она может играть на всем, к чему прикасается! И прекрасно понимает теорию музыки. И вот она постоянно чувствует боль в горле, потому что стремится взять все новые высоты! Диапазон у нее хороший, но она старается за него выйти. Я же сдерживаю себя.

— Вы автор-исполнитель, бард, и прежде всего ваши песни - это слова, поэзия, о чем вы неоднократно говорили. Так вот как вы понимаете, что новая песня — готова?

— Отличный вопрос! С годами это поменялось. Раньше можно было и в один присест написать песню. Теперь же это занимает неделю, две. В этом туре я пою новую вещь I Never Wear White — вот ее я переделывала много раз, то слово, то строчку поменяю, то финал. И она все время крутится в голове и не отпускает. Но потом — раз и ушла! Это значит, вещь закончена. Если же она еще возвращается, значит не доделана. Главное понять — в точности ли вещь сообщает то, что хотелось высказать. Если да, то можно расслабиться.

— Вы рассказали о вашей дочери, а я хотел спросить о вашем отчиме, ведь он даже упоминается в песнях. Писатель Эд Вега — его книги на русский пока не переводились...

— Конечно, его значение для меня трудно переоценить, в особенности, пока я росла. Заголовок его самой знаменитой книги настолько длинный, что я его не могу запомнить (No Matter How Much You Promise to Cook or Pay the Rent You Blew It Cause Bill Bailey Ain't Never Coming Home Again: A Symphonic Novel (2003) — прим. Д.П.). Вот эту книгу стоит прочитать, хотя я ее не осилила — просто потому, что когда я читаю, слышу его голос. Так что я не могу отвлечься - начинаю читать, и тут же откладываю. Это был большой человек с большими идеями, которые до сих пор мне близки. Он был радикалом и антикапиталистом. Симпатизировал коммунизму. Считал американские корпорации злом — мы не ходили в «Макдональдс» и не смотрели диснеевские мультики. Кстати, хороший подход! Если хотите вырастить художника. Но судьба сыграла с ним злую шутку — издательский гигант Gerrard Strauss Gero хотел переместить его в «этническую» серию. Он с ними бился, и они его выкинули. И хотя его книга 2004 года была весьма успешна, уже через три года он оказался без контракта, без денег и так и умер. Но в детстве он очень заботился о нас, сделал все, чтобы мы пошли в хорошие школы, где нам полагался бесплатный обед. В университет я уже поступила сама, получив стипендию и обязанность проходить стажировку, как раз в театре. Но отец способствовал, чтобы моя сестра училась в Гарварде, брат — в Йеле, а другой брат, Тим — ну, он в нашей семье такой персонаж Достоевского, каждый раз представляю его героем одного из романов — он нигде не учился. Его уже нет в живых. Идеи отчима были порой по-настоящему безумны, но я до сих пор думаю о некоторых вещах, которые он говорил. Тот мир, в котором я жила ребенком, я до сих пор несу в себе.

У вас был короткий период мейджор-славы с премиями MTV и тому подобным. Вы чувствуете какую-то тягу к этому миру или вы совсем из другого «музыкального племени», как назвали это в одной из своих колонок?

— Я люблю поп-музыку, и мне иногда нравится «наступать» в нее. Например, я обожаю Maroon 5, их песни Payphone или One More Night — это же эйфория! Или вот эта — Thrift Shop!

В поп-музыке мне нравится доступность и ее безумность. Песня Tom's Diner как раз такая — она такой получилась, хотя и не задумывалась такой. Все хотят подпевать, танцуют — это круто! Но в длительной перспективе я, конечно, предана одним и тем же артистам — Бобу Дилану, Леонарду Коэну. У последнего я играла на разогреве в день своего 50-летия. У него был период спада, когда одна женщина лишила его всего состояния, но сейчас он снова собирает площадки типа Madison Square Garden или два вечера подряд может играть в Radio City Music Hall. Это поразительный успех — у него есть отдельная гримерка только для шляп, 30 сценических костюмов, за которыми следят специальные костюмеры! Уау! За этим стоит огромный труд, мастерство и выносливость — концерты он дает трехчасовые. И это удивительно — ведь вот этой поп-доступности в нем нет, его тексты — это чистая поэзия. Но его мощь как фигуры и любовь к нему в народе просто ошеломляют. Поп-музыка или не очень поп — это не так важно, важно, чтобы от тебя шла правда.

— Вы иконический горожанин и поэт Нью-Йорка, наблюдаете его десятилетиями. Что вы скажете о том, как город меняется?

— Энергия и особая жизненная сила Нью-Йорка всегда при нем. И даже атмосфера после 11 сентября восстановилась довольно быстро. В Нью-Йорке царит дух возможности успеха, которым я наслаждаюсь, как и его музеями и театрами. Я заметила, что сейчас принято жаловаться на дороговизну Манхэттена, на то, что художникам и музыкантам приходится жить в Бруклине или Нью-Джерси, но за всю свою жизнь я не помню момента, когда бы Нью-Йорк был добр к людям артистических занятий. Я живу там с 1962 года и всегда жила на Манхэттене. В 1970-е Нью-Йорк был полон наркоманов и преступников, быть подростком в то время было трудно. Фильм «Таксист» — это настоящая правда жизни.

Что мне сейчас не нравится в Нью-Йорке? Много бомжей и просто психически больных людей на улицах. Просто стыдно, что город не может позаботиться о них. Еще много закрывается небольших магазинов, это тоже неприятно. Но я верю в лучшее.

— И как выглядит ваш типичный день в Нью-Йорке?

— Я довольно поздно встаю, а у мужа вообще бессонница, поэтому в любое время дня и ночи в нашем доме точно кто-то спит. Итак, я встаю около 10, завариваю гигантский чайник чая и часами сижу и пью его. Потом встает муж, мы читаем газеты, потом он отправляется обратно спать, а я остаюсь. Потом я иду на йогу или другие виды гимнастики и затем «делаю дела» — звонки, имейлы и так далее. Около четырех наступает чудесный момент дня, когда я и муж идем в Центральный парк выгуливать собаку. Час-два мы гуляем. Я делаю фотографии, пощу их в Facebook и Twitter. Придя домой, я готовлю или разогреваю ужин. Пару раз в неделю мы ходим в рестораны. А после этого мы смотрим кино — муж просто маньяк кино! Любые фильмы на любых языках. Как раз недавно смотрели «Войну и мир» — ну, тот оригинальный сериал с Энтони Хопкинсом, его первая роль, все 18 серий. После этого можно снова идти спать, а на завтра все начинается по-новой. Иногда приезжает кто-то из членов семьи. Иногда встречаемся с друзьями, разными писателями и так далее.

— Примерно как Tom's Diner звучит ближе к концу ваших концертов, так и в конце нашей беседы настала пора вопросов об этой песне. Как вы написали текст — представить можно, но как вы придумали этот рефрен «ту-ту-ту-ду»? Это же мантра, свернутая в ленту Мебиуса!

— Да просто шла по улице! Я как раз вышла из этого Tom's Restaurant. И я думала — насколько это типичное, никакое место! До мозга костей утилитарное. Ничего модного, ничего экзотического. Все простое: обычный кофе, обычные оладьи, обычный омлет — столовка, одним словом. Я подумала, что надо описать это место и вдруг ко мне пришла мелодия! А я слышу их постоянно, я как радио. И пару дней она вертелась в голове.

2013_10_22_Tom's Diner

— Почему вы решили записать акапелльную версию песни?

— Мне хотелось сделать ее под фортепиано в духе фильмов Трюффо (поет), такая веселая и печальная одновременно. Но я на фортепиано не играю и никого не было под рукой. Поэтому я подумала, что не хочу ждать, пока мы наймем пианиста. Я стала ее петь просто так. И заметила, что люди мгновенно оборачиваются, где бы я ни выступала, стоило только напеть «I... am... sitting in the morning». Так что к моменту, когда пришла пора ее записывать, я решила, что обязательно будет версия а капелла. И потом случился этот ремикс с DNA Disciples, который изменил мою судьбу. Снуп Дог, Дрейк, Дэнжер Маус — все обожают эту песню. Тупак боготворил ее! Меня узнали во всех музыкальных тусовках. Так что я благодарю всех, кого стоит поблагодарить за такое стечение обстоятельств!

2013_10_23_Vega Автопортрет Сюзанны Веги из гримерки "Космонавта"

— Вам полагается бесплатная еда в Tom's Diner? Вы же все-таки сделали это место достопримечательностью.

— Нет, конечно. И я хожу туда обычно только если в город приезжает BBC и хочет снять обо мне сюжет — где, как не там? Пару раз в год такое точно случается. В самом кафе, конечно же, внесли мое имя в меню — но написали его с ошибкой! Сьюзан! И конечно, я не получаю никаких угощений, а кофе приходится ждать все так же долго.

ART1 благодарит клуб «Космонавт» за помощь в организации интервью.