Все сейчас говорят про паблик-арт. На мой взгляд, этот термин нуждается в уточнении. Что это — любой хеппенинг в публичном пространстве, искусство для городской среды или city archeology, как говорят в Англии? Я так понимаю, что паблик-арт, во-первых, носит временный характер, во-вторых, работает с городской средой.

2013_10_22_Shishkin_1

Недавно была выставка «Арт-проспект». И я по нескольким радиостанциям заступился за Александра Шишкина-Хокусая, работы которого демонтировали из двора на Литейном. Это замечательный художник, его графику мы будем скоро выставлять, кстати. В прямой эфир звонили горожане и отстаивали честь культурной столицы, отпуская весьма злые комментарии. Сводились они к тому, что, мол, раз это художник, пусть в галереях выставляется, а на стенах в городе нечего ему делать. Это дикий провинциализм, с которым мы боремся по всем фронтам. В чем тут дело? С одной стороны, сказываются истерики наших депутатов типа Милонова: начали с геев, теперь взялись за обнаженную натуру. Но игра на низменных страстях дает плохие результаты. Недаром Петр Первый приставлял к Венерам солдат, но и сек тех, которые пытались ручонками что-то сотворить с этими скульптурами. Понимал, что сечь надо. У нас сейчас все наоборот — потакая низменным страстям, чиновники убрали нежные, совершенно не связанные ни с сексом, ни с насилием, ни с педофилией, ни с гомосексуализмом работы. Чистые, обнаженные девичьи фигуры, поставленные на углах домов — великолепные образцы паблик-арта. Но тетушки возмутились. Я представляю себе беспросветную жизнь этих тетушек — мимо всяких нехороших слов на стенах они проходят безропотно, потому что привыкли, это их среда. А как только что-то незнакомое — все встречается в штыки. И это не только у нас. Попробуйте в маленьком городке в Техасе что-нибудь такое предложить — сразу найдутся горожане, которые выразят свой бойкот. Я помню, Комар и Меламид рассказывали, как устраивали в Голландии инсталляцию — в районе Красных фонарей поставили Сталина в телефонной будке. Против стала выступать местная мафия: мол, теперь люди смотрят не на обнаженных девочек за стеклом, а на вашего Сталина. И очень вежливо попросили: уберите, а то нам придется разбить. Но главный мафиози Голландии, узнав про это, дал всем втык: «Как же вы, козлы, не понимаете, что это — искусство! Нам только на пользу, что в нашем районе такой объект стоит». Так что негативная реакция рассерженных горожан есть везде. Надо с этим как-то работать, объяснять. Люди у нас диковатые, недоброжелательные. Они все время думают, что им хотят подсунуть какой-то фейк. И самое неприятное, что карманные Савонаролы из москвошвеевских штанин еще подзуживают — мол, вы все правильно понимаете, это не искусство, а говно.

2013_10_22_Shishkin_2

В советское время паблик-арта не было, хотя брандмауэры расписывали. Это давало какой-то хлеб субкультуре советских художников, которые заполняли пространство целевым потоком этой «оформиловки». Но сейчас-то это воспринимается иначе! И я всей душой за то, чтобы сохранять то, что осталось. Там были хорошие вещи, как сграффито с африканскими женщинами на улице Чапыгина. А были и смешные, как рабочие с ружьями и винтовками в районе жутких разваленных фабрик недалеко от Невской заставы, которые вызывали твердую ассоциацию, что развал этот происходит из-за них. Надпись «Наша цель — коммунизм» на Артиллерийской академии — из этой же оперы.

Сейчас мы видим огромные, оставшиеся от предыдущих времен депрессивные районы с гаражами. В таких районах доктор прописал всякие смуты, депрессии и неприятности. Делать ли там паблик-арт? Или это тоже будет встречаться с такой ненавистью? У нас здесь, извините, мигранты озоруют, а тут еще художники какие-то. Когда я преподавал в Лос-Анджелесе, то наблюдал, как к этому относятся. Там город поделили на этнические районы и всем давали стены и даже небольшие деньги, чтобы национальные группы как-то самовыражались. Это одновременно был и арт, и социальная защита. Там попадались и бездарные, и интересные вещи, но надо понимать — современная культура использовала анархический выплеск энергии, который есть у Баскиа, Кита Харинга, Бэнкси.

В Петербурге мы должны понять — в центре, где так велико влияние классических образцов, граффити не столь необходимы. А если все же хочется что-то сделать, то надо не проводить конкурсы среди никому не известных художников, а предложить оформить брандмауэр Копейкину или Флоренскому. А вот в спальных районах очень не хватает хорошего паблик-арта! Вместо него там устанавливают чисто бюргерские скульптуры, у которых все фотографируются.

Есть замечательный фотограф и архитектор Владимир Антощенков. Он сейчас делает объекты из бумаги изумительного пластического качества и снимает их: готовая абстрактная скульптура-знак для любой депрессивной среды. А делать ее — три копейки — из гнутого железа покрасить краской автомобильной, будет отличный знак. И он антивандальный, потому что сломают — сделаешь новый. Это как-то цепляет пространство, создает перспективу. На самом деле, исписаны тысячи диссертаций на тему landmark, а у нас даже такого понятия нет. Три кривых улицы — надо поставить какой-то знак, чтобы цеплялось зрение, появилась идея пластики, оттенялось пространство, что прекрасно знали архитекторы классицизма. Если они ставили верстовой столб, то они знали, куда его надо ставить. Или фонтан для лошадей — это тоже прообразы паблик-арта. Мы ругаемся на сталинскую архитектуру и памятники справедливо, но чего у них не отнять — они изумительно поставлены. Пускай они эклектичные, они стоят в створе пространства. Фигуры Антощенкова я бы поставил в тех местах, где не на что смотреть и глаз блуждает. К этому надо приучать. Этим славен Нью-Йорк, Лос-Анджелес, почему не мы? И, кстати, эти абстрактные формы в Петербурге родились. Почему они так востребованы на Западе, а не у нас? Но рано или поздно паблик-арт у нас будет, потому что современные архитекторы понимают всю депрессивность среды, которую они создают. Им пока некогда, они должны кормить свои мастерские и осваивать бюджет. Но постепенно и они придут к тому, что надо что-то ставить. Дело в страхе чиновников получить по голове за установку чего-то неоднозначного. Вторая причина — все своим, наше скульптуровоздвижение, как и строительство, носит узкокорпоративный характер. Ни одно интересного современного скульптора на улицах Петербурга нет. Самый последний современный скульптор — это, смешно говорить, Шемякин, человек, которому 70 лет. Где у нас современная скульптура? Есть хорошая скульптура — как Достоевский Холиной, Петр Шемякина, Сахаров Лазаря Лазарева, две вещи Каминкера, Сегал и Боголюбов — и все.

2013_10_22_Shishkin_3

У нас в Петербурге есть какие-то городские структуры, которые отвечают за малые архитектурные формы. Но ни один человек оттуда не обращался ни к одному критику с предложением установить какой-нибудь объект паблик-арта. Вот и получаются скверы с ужасной самодельной скульптурой. Малые формы, те же скамейки, в 1940-50-е годы делали лучшие архитекторы. Сейчас я зашел случайно на выставку: как будто их делали второгодники. Это все на самом деле одна система — и паблик-арт, и малые архитектурные формы, и граффити — она не требует централизации, но требует последовательной работы городской власти. Как будто у нас миллион критиков высокого класса — а их всего пять в городе, миллион специалистов по материальной культуре — а их и вовсе трое. Что такое компетентность власти? Это когда чиновники объединяют усилия самых разных людей для одного дела и доверяют их мнению. А у нас на Невском проспекте возле шоколадного магазина стоит чудовищная скульптура на фоне великолепной растреллиевской архитектуры. Подходят люди, фотографируются около этого Санта-Клауса, никто на Растрелли и не смотрит. Вкус чудовищный, бюргерский не изменится сам по себе. В Германии тоже есть что-то подобное: в Кельне рядом с великой скульптурой стоят бронзовые дедушки на скамеечках — это тоже нравится людям, они снимаются на фоне этого.

Граффитизм у нас в городе, к сожалению, анархически-хулиганский и малоинтересный. Заставлять художников делать граффити — тоже не выход. Значит надо обратить внимание на то, что получается. Вот в Перми получилось. Марата Гельмана там уже нет, и я очень боюсь, что весь паблик-арт там постепенно развалят, потому что негативные импульсы есть, называется — русское-народное-блатное-хороводное. Я недавно летел из Венеции с очень интересной дамой из Перми. Говорю ей: «Ну, как у вас теперь? Тишь и благодать, все тихо воруют, пилят бюджет?» Она отвечает: «Это да, это понятно, но ведь Гельман слишком яркий, все на себя тянул одеяло». Я говорю: «Но зато в Венеции узнали, что такое Пермь. Провинциальный русский город вдруг прогремел на весь арт-мир — неужели вас это не грело?» Она с сожалением: «Тогда не грело. Мы такие дураки, что сами не могли». Да нет, они могли, просто первая реакция всегда негативная! Там очень хорошие были ворота Полисского. Отлично проявила себя наша петербургская группа Pprofessors. И горожане как-то вроде привыкли, и у города начало появляться лицо. Но это огромная программа, которая требует терпения.