В конце октября были подведены итоги архитектурного конкурса на проект так называемого «судебного квартала» на территории, еще недавно называемой набережной Европы.

09 Победивший в конкурсе на застройку «судебного квартала» проект мастерской Максима Атаянца

Не хочется повторять уже сказанное, в красках описывая все ошибки участников, а главным образом организаторов конкурса, выбравших таких участников, а вместе с ними и стилистический ориентир — на архитектуру как декорацию и на цитирование ордерной архитектуры в таком масштабе, в каковом она господствовала в эпоху, когда наша судебная система сама являлась декорацией репрессивной машины тоталитарного государства. Для нашего народа любая постройка сталинского ампира будет еще долго восприниматься как кондитерское изделие с привкусом дегтя, как надводная часть айсберга, в основании которого — лагерные бараки архипелага ГУЛАГ. Эта архитектура несвободы, воспевающая, как ни парадоксально, «освобожденный труд», сама зачастую создавалась рабским трудом заключенных или пленных немцев. И когда государственные мужи современной демократической России, призванные выбрать лучший проект для зданий Верховного суда, голосуют за эту с ходу узнаваемую стилистику, они должны осознавать, какой политический тренд символизирует конкурс, в котором побеждает архаика, в лучшем случае — жалкий микс из цитирования античных построек и советской неоклассики.

Может быть, создатели «судебного квартала» должны цитировать древнегреческие или древнеримские ордерные системы лишь потому, что это имеет какие-то ассоциации с языческой богиней правосудия Фемидой? Но какое отношение они имеют к Российской Федерации XXI века и к градостроительному контексту центральной части Санкт-Петербурга? Разве не должно быть понятно любому, что попытка переплюнуть героический пафос стрелки Васильевского острова созданием по соседству новой крупномасштабной композиции в неоклассике может только девальвировать исторический ансамбль? Согласно принципам Венецианской хартии по вопросам сохранения и реставрации памятников и достопримечательных мест, ключевому документу ЮНЕСКО и ИКОМОС, любые дополнения к историческому градостроительному контексту должны нести на себе печать своего времени, то есть выражать эстетику и ценности современной архитектуры. Иначе исторический город превратится в подобие выставочного зала, где подлинники соседствуют с искусными копиями и грубыми подделками, которые мы сейчас именуем неуважительным словом «новодел».

Глядя на победивший проект мастерской Максима Атаянца, сразу видно, чего нет на монохромных компьютерных визуализациях, имитирующих увражи прошлого — в этих пафосных перспективах нет людей! Ни людей, ни машин, и вполне понятно почему — современный антураж здесь будет абсолютно неуместен, тут должны величественно шествовать патриции и проезжать воины на колесницах… Хотя эта академическая архитектурная мертвечина более располагает к образу прогуливающейся Медузы Горгоны, которая все на своем пути превращает в холодный камень.

10 Победивший в конкурсе на застройку «судебного квартала» проект мастерской Максима Атаянца

Человек, который проектирует такую архитектуру на полном серьезе, просто не может, не имеет права пользоваться компьютером, мобильным телефоном, автомобилем. И если сам автор и его заказчики не носят древнеримских тог, то, наверное, потому, что понимают, с одной стороны, насколько это нелепо, а с другой — признают прогресс предметного мира и дизайна в целом. При этом они почему-то отказывают современной архитектуре в праве на существование. На самом деле все эти стилизации имеют такое же отношение к архитектуре, как торговля индульгенциями — к вере. В данном случае имеет место торговля цитатами, и заказчик верит, что архитектура, в которую он инвестирует, никогда стилистически не устареет в силу своей изначальной архаичности. Но правда в том, что архитектура, относящаяся к неоклассицизму, не становится автоматически классикой. И это тот случай, когда параллели между архитектурой и музыкой особенно показательны. Почему современные композиторы, штудирующие на протяжении многих лет партитуры великих произведений классической музыки, не в состоянии не то, что превзойти, но даже приблизиться к той степени величия, что несут в себе концерты Моцарта или симфонии Бетховена? Дело в том, что все гениальное в искусстве — это всегда аутентичное, оригинальное, новаторское и обязательно современное, основанное на отражении мироощущения своего времени. Все остальное – не гениальное, а в лучшем случае искусное, ведь может быть искусной подделка. Как, например, Лас-Вегас – коммерческий винегрет из реплик туристических достопримечательностей от Каира до Венеции, но эта имитация и не прикидывается оригиналом, она изначально сделана как опереточная декорация вокруг живущего пороками города-казино. Та же архитектурная имитация используется при строительстве тематических развлекательных парков и резортов. Но я даже не могу сказать, к чему я отношусь с меньшим пренебрежением — к такой честной и откровенной имитации или к псевдоклассическому подражательству, выполненному всерьез и с верой в вечность классицизма. Просто для меня это две разновидности первой древнейшей профессии, только в первом случае «работа» делается ради денег, а во-втором еще и с удовольствием и вдохновением.

В случае с «судебным кварталом», когда в результате неизбежных оптимизаций генподрядчика мы получим не колонны из цельных блоков травертина или гранита, а дешевые отливки из фибробетона, перед нами и явится та самая опереточная декорация в духе турецких палас-отелей. Но даже и самый дорогой камень не заработает лавров для этой многоярусной стилизации, а только поставит перед налогоплательщиками вопрос о целесообразности инвестирования государственных миллиардов в неоклассическую декорацию.

12 Международный конгресс-центр в Стрельне по проекту Рикардо Бофилла

Современные требования к функционалу требуют совершенно других фасадных и инженерных технологий, которые невозможно вместить в псевдоклассические дома. Тем не менее, в последние годы в Петербурге набирает силу тенденция отказа от реализации современных архитектурных решений в пользу псевдоклассических, псевдосталинских или постмодернистских стилизаций. Об этом говорит итог международного конкурса на Константиновский конгресс-центр (где победил стеклянный сундук вечного кондитера-постмодерниста Риккардо Бофилла, завоевывающего в Петербурге один крупный заказ за другим), строительство ТРК «Галерея» на Лиговском, а теперь еще и этот последний конкурс на «судебный квартал». Который проходил, тем не менее, не на пустом месте, а в контексте конкурсных предложений для набережной Европы и Дворца танцев приглашенных иностранных звезд — UN Studio, Snohetta, Жана Нувеля, Рафаэля Монео, Дэвида Чипперфильда и Марио Ботта, а это высшая лига мировой архитектуры. После двух предыдущих международных конкурсов решение заменить европейский формат даже не национальным, а местным, пригласив на поле пусть и не дворовые команды, но уж точно не игроков первого дивизиона, и фактический отказ от современного решения установкой на стилизацию обозначает не столько утрату доверия к возможностям современной архитектуры создавать яркие и сильные образы, сколько страх перед той полемикой, которую она может вызвать в контексте историй с проектами второй сцены Мариинского театра Перро и несостоявшимся Охта-центром.

В этом смысле обращение к неоклассике и понижение статуса конкурса до городского и при этом закрытого — решение чисто политическое, гарантирующее снижение интереса общественности и прессы к проекту. Именно эта продиктованная трусостью мотивация движет обращением петербургских заказчиков и архитектурных чиновников к неоклассике и выливается в давно прослеживаемую тенденцию — отрицания самой возможности появления современной архитектуры в исторической части города. Конечно, за последние полвека архитекторы-модернисты понастроили достаточно много неуместного, а порою и бездарного во многих исторических городах. Но сам этот факт не отрицает наличия удачных примеров встраивания современной архитектуры в историческую ткань, среди которых есть такие шедевры как пирамида Йо Минг Пея перед Лувром, новый мост Калатравы в Венеции и здание парламента Шотландии в Эдинбурге по проекту Миральеса. Так же как и факт отсутствия в Санкт-Петербурге шедевров современной архитектуры не означает того, что они никогда не появятся в будущем, и что в этой связи нужно строить только в духе ретроспективистского подражательства.

В литературе этот конфликт между новаторской архитектурой и псевдоклассическим стилизаторством был талантливо описан в книге Айн Рэнд «Источник». Роман вышел в 1943 году и стал бестселлером, а в 1949-м его экранизировали — звезда американского кино Гарри Купер сыграл архитектора-новатора Рорка, который борется за заказы с бездарными архитекторами-консерваторами, торгующими античными цитатами, и с критиками, на дух не переваривающими современной архитектуры. Примечательно то, что описываемая американской писательницей картина стилистических предпочтений консервативной Америки 1943 года с разницей в 70 лет абсолютно применима к современному Санкт-Петербургу, как и то, что сама Рэнд родилась в Петербурге и эмигрировала в США уже после окончания Петроградского университета в эпоху зарождения советского конструктивизма и начала описываемого конфликта, который спустя еще несколько лет завершился в СССР полной победой сталинского неоклассицизма. Я бы рекомендовал эту книгу как настольную всем российским студентам-архитекторам, поскольку болезнью консерватизма и вирусом псевдоклассического подражательства наших зодчих заражают еще со студенческой скамьи.

13 Торгово-развлекательный центр «Галерея»

Одиозность петербургского архитектурного консерватизма стала в последнее время настолько очевидной, что становится все труднее скрывать — корни этого явления уже давно лежат не в культурной традиции, а в автаркизме добровольной культурной самоизоляции, что в моих глазах равносильно бескультурью и варварству. В этой связи симптоматично решение жюри с выбором варианта архитектурной концепции «судебного квартала» и одновременной рекомендацией его автору «доработать проект», отказавшись от цитирования ордерной классики. А что там останется дорабатывать, если смахнуть всю эту ордерную шелуху в мусорную корзину?

Последовавшая за архитектурным конкурсом полемика в прессе и в Интернете выявила немало интересных идей в качестве альтернативы «судопроизводственным» римским форумам, термам и инсулам. Да и сама идея парка как открытого общественного пространства или концепция «парк+театр» как комбинация открытого и закрытого общественных пространств после истории с московским Зарядьем не оригинальна, но всегда востребована — в любом российском городе парк вместо плотной застройки станет подарком горожанам. В современном градостроительстве парк как «зеленые легкие» города работает на качество жизни населения, поэтому предложение превратить какую-то ранее планируемую властями плотную застройку в парк — всегда готовый и действенный рецепт для лозунгов политической оппозиции и для петиций оппозиции культурной.

Но меня вовсе не интересует готовый рецепт отказаться от застройки и засадить любую свободную территорию зеленью. Мне больше нравится постановка суперзадачи — совместить открытое зеленое общественное пространство парка с идеей застройки. На первом конкурсе 2012 года на проект московского Зарядья наше предложение, ставшее лауреатом, предлагало именно такую идею — спрятать концертный зал, музейные пространства и крупный паркинг в искусственный холм, на вершине которого естественным образом возникала обзорная площадка — первая в историческом центре столицы. Конкурс был открытый, всего было подано около 120 заявок. Сейчас московские власти проводят новый закрытый конкурс и очень скоро мы увидим предложения шести отобранных международных команд. Аналогии и параллели с Петербургом напрашиваются сами собой — набережная Зарядья находится даже ближе к святая-святых Москвы – Красной площади, чем набережная Европы к ансамблю стрелки и Дворцовой набережной. И там, и там в программе технического задания есть «культурная» составляющая: в Москве — концертный зал, в Петербурге — Дворец танца Бориса Эйфмана. Участки обоих городов расчищали от руин предыдущей застройки почти одновременно: в Москве это была гостиница «Россия», в Петербурге — ГИПХ. Но московский участок имеет гораздо более богатую и древнюю историю, начиная от Китай-города, и в последние годы прошел гораздо больший эволюционный путь: от программы плотной коммерческой застройки по проекту Нормана Фостера и концепции парламентского центра «Моспроекта-2» к идее парка, высказанной публично первым лицом государства в бытность его премьер-министром. Тогда это воспринималось многими как идея «перезагрузить» пост-лужковскую Москву, избавившись от грандиозного строительного проекта «потерявшего доверие» и отправленного в отставку мэра, чьи архитектурные «памятники» обезобразили исторический центр Москвы — один Петр Великий работы Церетели чего стоит... От реализации бизнес-проекта коммерческой застройки Зарядье тогда спас экономический кризис 2008-2011-го, а от строительства парламентского центра — решение федеральных властей о создании Столичного федерального округа и выводе госучреждений за МКАД. Именно поэтому пришедшая из «высокой» политики идея парка заполнила создавшийся в Зарядье вакуум, ведь ранее ни градостроители, ни архитекторы, ни городские власти не видели здесь для него места.

Набережная Европы по меркам Зарядья пока еще находится где то в 2011 году, когда проект коммерческой застройки уже умер, а концепция крупного кластера зданий федеральной судебной власти только набирает обороты с одновременным «вымиранием» Европы в названии и стилистике. Однако выработанное по итогам последнего архитектурного конкурса решение о переносе за границы участка жилых кварталов для судейских уже сигнализирует о том, что вслед за жильем с участка рано или поздно съедут и здания самого суда, и тогда в полный рост встанет вопрос о новом техническом задании и международном архитектурном конкурсе. История Зарядья будет, по всей видимости, повторена в меньшем масштабе на набережной Европы.

Санкт-Петербург с момента утраты официального статуса российской столицы, всегда неизменно и практически во всем отставал от Москвы на несколько лет. Но из-за гордого нежелания петербуржцев признавать в этом отставании свою провинциальность, естественной реакцией стал консерватизм: все новое и прогрессивное зачастую принималось в штыки, и чем больше было отставание от Москвы, тем сильнее и крепче становилась «культурная оппозиция» консервативной части горожан. Наиболее яркий пример в архитектуре — строительство высотных зданий, где отставание Петербурга от Москвы составило не обычную пятилетку, а добрые 60 лет с момента реализации знаменитой семерки московских высоток, и целых 80 лет с начала реального проектирования первого в нашей стране небоскреба — четырехсотметрового Дворца Советов. Не буду тратить время читателя на пересказ известной ему истории Охта-центра, с проектом которого я самым тесным образом связан как главный архитектор вот уже более семи лет. Скажу лишь, что невозможно остановить прогресс, можно его только на какое то время задержать: наш проект не только сохранился в своей новой «реинкарнации» на Лахте, но и стал выше, краше и интереснее в части потенциала развития окружающей территории. А вот участок, где он зародился — на месте разрушенной Петром шведской земляной крепости Ниеншанц — в настоящий момент вакантен для другого не менее интересного объекта. С учетом богатой военной истории этого места и после опубликования столь амбициозных архитектурных концепций 2006 года и последнего проекта 2008 года, построить на таком ценном участке скучные жилые кварталы, банальный бизнес-центр или торгово-развлекательный комплекс было бы непростительно. А вот отдать его под штаб-квартиру одной из ветвей федеральной власти России — в самый раз: рядом Смольный, Невская Ратуша, Таврический дворец, правительство Ленобласти. С некоторых пор тут исторически формируется «властный квартал» и построить рядом квартал судебный было бы логично и целесообразно. Признаюсь, что высказанное в недавней статье Марии Элькиной предложение реализовать судебный квартал на территории Охта-центра мне также приходило в голову. Со всем пониманием того, что участок принадлежит структурам «Газпрома», и со всем уважением к праву собственности владельца, имеющего, вероятно, иные виды на будущее своей территории, мне как архитектору трудно не пофантазировать на тему того, а как мог бы выглядеть судебный квартал на Охте, если вписать всю огромную площадь комплекса в единую форму, репродуцирующую исторический код участка — пятиугольный план Ниеншанца.

С точки зрения формообразования это могла бы быть полусфера высотой до 90 метров — ниже высоты Смольного Собора и стометровой предельной высотной отметки по ныне отмененному ПЗЗ для этого участка. Полупрозрачный стеклянный купол легко вписался бы в небесную линию Петербурга, где исторически доминируют купола и шпили. Приведенные здесь иллюстрации поясняют идею. С давних времен купол — это некая модель мироздания и архитектурный код власти, не важно — религиозной или светской. Купол в архитектуре всегда обозначал крупное общественное пространство: новый купол Рейхстага стал символом новой объединенной Германии, куполами увенчаны здания высших властных структур в Вашингтоне и в столицах американских штатов, купол Святого Петра на ватиканском холме парит над вечным городом, и именно эта форма в свое время вдохновила Монферрана при строительстве главного собора России, который при этом ничем не напоминает римскую постройку. Это я еще раз о том, что для создания символа и образа не обязательно цитировать древних римлян, зодчих эпохи Ренессанса или уважаемых архитекторов сталинского неоклассицизма — все это в далеком прошлом, мертвое и окаменевшее, относящееся к истории, а не к жизни, происходящей сегодня и сейчас. Архитектор, если уж ему дали такой шанс, должен творить, учитывая исторический контекст, но вдохновляясь при этом мировоззрением, ценностями и эстетикой современного нам мира — XXI века, в котором мы все живем.

01

02

03

04

05

06

07