Искусствовед, директор ГМЗ «Петергоф» Елена Кальницкая — о пяти годах на посту руководителя крупнейшего музея-заповедника, китайских туристах и мускулах Николая I.

mg_9809

— Когда вы пять лет назад возглавили музей, какие задачи стояли перед вами в первую очередь и что хотелось привнести нового?

— Я возглавила музей очень успешный и очень посещаемый. Мне хотелось провести своего рода модернизацию, сделать его музеем XXI века, но сделать это очень мягко, корректно. И это нам довольно быстро удалось: в парке появился wi-fi, мобильные гиды для телефонов, радиогиды во дворце. Когда я пришла, у музея не было даже сайта, а сейчас он входит в десятку самых посещаемых музейных ресурсов. У нас на Самсоне стоит веб-камера — на сайте можно посмотреть вид, который перед ней открывается. И эта страничка одна из самых популярных — это удивительно, потому что мест красивых и посещаемых в мире достаточно. Хочется сделать систему инвалидных подъемников, а в нашем случае это очень сложно, потому что историческая архитектура никогда не была предназначена для инвалидов. Известен случай, когда в Эрмитаже работало подъемное кресло, на котором катались все императоры, и однажды там оборвались тросы, и император Павел Первый чуть не расстался с жизнью. Вообще Романовы были очень прогрессивные люди. Все технические новинки здесь в Петергофе были: телеграф, лифт, подъемники. Конечно, человеку должно быть здесь комфортно, но у музея свои законы.

— По итогам 2012-го года Петергоф стал самым посещаемым музеем России, обогнав и Эрмитаж, и Пушкинский, и Третьяковку. Существует ли в музейной среде конкуренция?

— Существует. Здоровая конкуренция — всегда двигатель прогресса. Но все музейные люди друг друга понимают. Мы стараемся быть предельно корректными в своей статистике. Недавно где-то прозвучало, что Петергоф суммирует все посещения музея. Это не так. Мы даем статистику только по нижнему парку. У нас 29 музеев — это весь музейный комплекс, состоящий из классических музеев-дворцов и из так называемых «новых музеев»: Музея коллекционеров, Музея семьи Бенуа, Музея игральных карт.

— Вы ведете статистику по посетителям: кто, откуда?

— Да, конечно. Сейчас у нас очень много туристов с Востока. Из всех посетителей 30 процентов составляют иностранцы, из них 10 процентов — китайцы. Наши гиды хорошо знают, кому что интересно. Мы же работаем над инфраструктурой: чтобы люди поели, чтобы им было комфортно. Так вот китайцы никогда не едят на территории музея, они берут свою еду. Сувениры покупают разные: немцы предпочитают стекло, французы — фарфор. Самой популярной остается фигурка Самсона: ее покупают практически все. Мы хотим сделать Самсона своим зарегистрированным брендом.

— Раньше вы возглавляли Михайловский замок. Как за последние лет 20 изменились музеи?

— В 1992 году от Русского музея я попала в музей Метрополитен. Фонд Trust of Mutual Understanding предоставлял российским специалистам стажировки и я училась по программе «Директор музея» — она охватила все. Полтора месяца мы жили в Нью-Йорке и я уехала с полным убеждением, что такого у нас не будет никогда. Особенно меня поразила работа Общества друзей музея, огромное количество волонтеров: это были дамы, богатые жены обеспеченных мужей. Они сидели, перед ними были разложены ворохи конвертов: красные, синие, желтые и зеленые, и они вкладывали приглашения «донорам». Те, кто давал много денег, шли с пригласительным билетом в красном конверте, это было очень престижно. Мне тогда казалось, что всего, связанного с музейным менеджментом: ресторанов, магазинов, тематических сувениров — всего этого у нас не будет никогда. Ничего подобного: все это появилось довольно быстро. Одна дама, которая возглавляла фандрайзинг в Метрополитен опера, сказала мне, что двадцать лет на это уходит. Мы справились гораздо быстрее.

— Музей должен образовывать своего посетителя, подтягивать к высоким образцам?

— Безусловно. Недавно в городе прошла большая конференция, посвященная популяризации высокой науки. Казалось бы: скачали аудиофайл с экскурсией в телефон — и идите слушать, это так удобно, практично. А люди хотят экскурсовода. Потому что у нас в приоритете человеческое общение. Мы сделали мультимедийный музей, где есть абсолютно все. И все равно хотят экскурсовода. На Западе эта система пошла гораздо дальше. При этом она из просветительской ушла в научно-исследовательскую деятельность. И, наверное, это правильно. Музей, весь обставленный компьютерными панелями и напичканный программами, — это неправильно. Все равно музей работает с подлинной вещью, с артефактом, возможность показать и приобщиться к которому — это главное, что музей в себе несет.

mg_9778

— Музей должен зарабатывать. Стоит ли перед вами задача, чтобы Петергоф стал прибыльным предприятием?

— За последние пять лет ситуация изменилась, раньше у нас соотношение между деньгами, которые мы получали от государства и зарабатывали сами, было 30 и 70, сейчас — пополам. Это хороший результат. Очень большую часть мы пускаем на зарплату сотрудникам. Сейчас средняя зарплата сотрудника нашего музея равна средней зарплате в регионе, это правильно и нормально. Потому что в сезон люди здесь работают с такой перенагрузкой! Но прибыльным предприятием музей быть не может, это исключено. Потому что памятники все равно все стареют и ветшают, особенно в музее такого масштаба. Вот мы сейчас мучаемся с Китайским дворцом в Ораниенбауме, который стоит на водяной линзе — по сути, в луже. Ну, так выбрала место Екатерина II. Сейчас, вроде бы, нашли решение, и дело сдвинулось. С помощью современных методов можно эту линзу осушить, чтобы дворец не сырел. Если почитать документы XIX века, его каждый год красили, ремонтировали, «поновляли» — термин такой был. Прошла революция, дворцы национализировали. Перед войной все они были в плачевном состоянии, потому что большевики с 1917 по 1940 год их не трогали, было не до того. И когда музейщики писали, что надо музеи поддерживать и эксплуатировать, государство отвечало, что сейчас таких возможностей нет. Эти дворцы требовали ремонта. Есть список аварийных объектов 1939 года, туда входят многие из петергофских. А уже после войны все это лежало в руинах. Я пытаюсь осмыслить историю ансамбля... Схематично: вот пришли Романовы, Петр воплотил свою мечту при жизни, стал строить Пеиергоф. И дальше этот ансамбль стал мемориалом — Екатерина и особенно «дщерь» Елизавета Петровна огромные силы приложили для его процветания. А дальше каждый император внес что-то свое. И позиция каждого представителя династии видна. Николай I захотел построить для себя новое пространство, создать новую культуру — он пришел к власти в результате восстания декабристов, у него был страх за свое будущее. Ему не нужны были золоченые просторы большого дворца, он хотел уединения для своей семьи. Он построил Коттедж, и началась совсем другая жизнь. А дальше Александр II, выросший в Коттедже, строит себе Фермерский дворец там же, а Николай II, выросший в Александрии, строит себе Нижнюю дачу. Образуется пространство XIX века, совершенно другая культура и эстетика. А Петергоф классический, барочный остается мемориалом-заповедником. Сегодня это музей архитектурных стилей, художественного вкуса, декоративно-прикладного искусства — разный музей. И, конечно, это историко-бытовой музей, коллекции совершенно уникальны. А когда произошла революция, музеи Петергофа потеряли личностное начало. Нельзя было сказать, что Фермерский дворец — это дворец Александра II, можно было просто сказать, что это дворец, наполненный вещами второй половины XIX века. И музеи эти стали называть Музеями дворянского быта.

— Даже не царской семьи?

— Какая там царская семья! Наша историография искалечена сочинениями начала XX века, авторы которых профессионально занимались оглуплением русский царей. Скоро наша выставка «Романовы и спорт» поедет в Сочи на Олимпиаду. Пока я писала текст в каталог, столько для себя поняла! Оказывается, политика занятий спортом и физической культурой была государственной, потому что цари понимали: если нация не будет о себе заботиться, она просто погрязнет в пьянстве. Поэтому народные игры перерастали в спортивные состязания. И сами Романовы, между прочим, за собой следили, понимали, что они — публичные люди, на которых вся нация смотрит и равняется. И поэтому все императрицы ездили на лошадях, скакали, как сумасшедшие. Павел ходил пешком. Все императоры XIX века имели репутацию самых красивых мужчин в обществе. Я нашла воспоминания одного из военных врачей, который осматривал Николая I — случайно что-то случилось на маневрах, и царь снял мундир. Врач пишет, что он был уверен — у императора под мундиром вата, а это были его собственные, «аполлоновы, геркулесовы конструкции» — я дословно запомнила.

— Какие самые трудные задачи сейчас стоят перед музеем?

— Трудно дается все. Кресло директора не мягкое. Проблем очень много и многие решаются с великим трудом. Вот вам самые элементарные — бытовые: в Нижнем парке нет туалетов, потому что эксперты по охране памятников не разрешают под парком проложить канализацию.

— Существует ли конфронтация с КГиОПом, который говорит, что ничего делать нельзя?

— В отношении дворцов у нас полное понимание, в отношении ландшафтных зон — противостояние идет. Сложности в наших отношениях я не скрываю: вот есть аварийные деревья, и мне тоже жалко их рубить, но мы же за человеческую жизнь отвечаем, и каждый раз должны получать согласование на снос дерева. Освещение — просто колоссальная проблема. Человек выходит из Большого дворца в темный парк — в четыре часа зимой уже темно. И как люди должны ехать сюда охотно, когда им здесь некомфортно? Есть проблемы с водоподводящей системой, которая до сих пор еще не имеет хозяина, и фонтаны Петергофа постоянно под угрозой. Есть проблемы в работе с прессой, которая очень часто либо нас не слышит, либо пользуется непроверенными слухами. На днях написали в одном очень авторитетном издании, что, мол, 20 лет в фонтаны Петергофа идет канализация из Троицкого ручья. Да, в Троицкий ведет канализация, но Троицкий ручей не является частью водоподводящей системы Петергофа. Мы в этом году восемь раз брали пробы воды. И я принесла документ: вода в фонтанах Петергофа чистая. Другая проблема — полное отсутствие городской инфраструктуры. Парковок для транспорта город не делает. Давно обсуждалась идея провести сюда наземную линию метро. Это бы нам очень помогло. У нас осенью проходят вечерние праздники, в этом году мы приняли 60 тысяч человек. Потом нас упрекают в том, что люди до четырех утра добирались домой. А как решить этот вопрос, если все автобусы и электрички уже уехали, а свою машину тут толком негде поставить. Как эти вопросы может решить музей? Это нужно решать всем миром.

mg_9819

— Были случаи кражи экспонатов, вандализма?

— Пока я работаю, нет. В основном, проблемы с обслуживанием посетителей. Когда я начинала, все площади были заставлены ларьками — некрасивыми, неуместными. А сейчас мы работаем с очень сильной компанией «Питание Петергофа» — у нас сделаны блинные шатры на площадях у входа — это просто, быстро, вкусно, недорого. Музей должен включать все: здесь должны быть и точки, где можно быстро съесть горячий бутерброд, и дорогие места. У нас два хороших ресторана — «Императорский стол» и «Штандарт». Они работают с полной нагрузкой.

— Когда я общался с Владимиром Гусевым, то задал ему тот же вопрос: ко мне приезжают иностранные гости, я веду их в музей. И испытываю чувство стыда: почему с иностранных посетителей музеи берут больше денег? Такой практики нет ни в одной европейской стране.

— Нет, практика такая есть. Например, в Греции местные жители ходят во все музеи бесплатно, а иностранцы — за деньги. Теоретически мы можем уравнять стоимость билетов, но тогда цена поднимется и для российских туристов. В перспективе, я считаю, цена на билеты для иностранцев и россиян должна уравняться. В этом году мы просто пожалели своих соотечественников. Наши люди не зарабатывают столько, сколько европейцы. Но с каждым годом все меньше и меньше людей жалуются на высокую цену на билеты, потому что люди ездят в Европу и видят, сколько стоят билеты в тот же Лувр. Многие говорят, что Петергоф в сравнении с Версалем выигрывает. Во всяком случае, состояние, в котором содержатся петергофские дворцы — их фасады, интерьеры, кровли — все приведено сейчас в порядок.

— Реставрация в вашем случае — это, наверное, постоянный циклический процесс: только закончился один этап, уже нужно начинать второй.

— Реставрация идет нон-стоп. Когда я возглавляла Михайловский замок, мы реставрировали фасады. Сделали три, финансирование закончилось, четвертый не сделали. Сейчас будут делать четвертый, а первый уже нужно начинать сначала. Что поделаешь, это Петербург, там совсем другой воздух. Петергофу немного легче, мы на вольном просторе, у нас воздух чище, но все равно у нас все старится, и чем дальше идет время, тем пуще. И дворцы XVIII века совсем в другом состоянии, чем дворцы XIX века. Что исключительно важно отметить: люди, которые здесь живут, которые здесь выросли и работают, очень любят свою работу. Зеленым хозяйством у нас ведают исключительно петергофские люди, они работают семьями, кланами, это потомственная работа. Садовый мастер, которая ухаживает за участком парка 20 лет, относится к нему уже как к своему садовому участку. На следующий год она придет и скажет: давайте попробуем другую рассаду, давайте то, давайте это. Она работает творчески, это ее жизнь. У нас почти нет текучки кадров. В Петербурге все не так.

— В связи с реставрацией случались ли какие-то удивительные находки, вскрывались ли тайники?

— Пожалуй, нет. Вы тоже должны помнить, что Большой дворец в войну был разрушен полностью. По сути дела, это памятник 1950-х годов.

— Каково соотношение экспонатов, хранящихся в запасниках, и выставленных в залах?

— У нас очень большой процент работ находится на экспозиции. Музеи все очень разные. Эрмитаж и Русский музей — это все-таки огромные фонды. Петергоф — это бытовой музей, живая царская резиденция, где только 30 процентов составляет родная петергофская коллекция. Мои предшественники были исключительными собирателями. Они в нужное время собрали колоссальную коллекцию в антикварных магазинах. И мы продолжаем эту традицию, но мы взяли такой курс: приобретаем нужные вещи для конкретных мест, например, Картинного дома. Общество друзей Петергофа дает нам очень много. Мы первые из музеев-заповедников сделали endowment фонд. У нас есть множество спонсоров, которые содействуют Петергофу и благодарят нас за такую возможность. Есть система пожертвований через онлайн-банк. И когда тебе какая-то пожилая дама из Екатеринбурга присылает двести рублей, дышится легче, потому что ты понимаешь — все не зря. Для нее эти двести рублей — знаковые деньги, и это не просто так. Самое сложное — найти не деньги, а того человека, которому наше дело было бы небезразлично.