На прошлой неделе на «Лендоке» Константин Селиверстов впервые показал свой новый фильм, экранизацию «Процесса» Кафки. Для тех, кто о режиссере-подпольщике ничего не слышал, это неплохой повод наконец узнать о нем. Хотя бы как о последнем оплоте мифа о петербургском независимом кино.

2013_11_26_Trial_Seliverstov «Процесс» (2013)

Впервые о Константине Селиверстове громко заговорили ближе к концу нулевых, когда сразу несколько фестивалей — еще подававший признаки жизни «Чистые грезы» и не распавшийся на два форума московский 2morrow — по очереди включили его «Сцены из жизни богемы» и «Женитьбу» в свои конкурсы. Причем, заговорили именно в контексте независимого кино — долгожданного, вожделенного и, казалось, забытого. И тут надо сделать лирическое отступление: независимость вообще оказалась кодовым словом последнего десятилетия, искомым элементом, который все никак не могли найти. Получалось, что русское кино находится не просто на обочине, а за гранью каких-либо тенденций: пока фестивальным трендом становились безбюджетные фильмы, снятые на доходы от продажи машины или квартиры, отечественные авторы упорно выстраивались в очередь за грантами в Минкульт. Да и попросту — если есть мейнстрим, то должна быть и какая-то альтернатива тому, что идет в кинотеатрах. А ее не было. Вернее, была, но не хотелось считать ею примерно ту же «столбовую дорогу», только с меньшими прокатными перспективами. Хотелось духа неформальности. В последний раз его уловили в «Пыли» Сергея Лобана, когда на культ сработало сарафанное радио. Так что явление проклятого поэта было ожидаемым, подготовленным и предрешенным. Его искали — он пришел, коронованный, может, и против своей воли.

Второй важный пункт, касающийся интереса к фигуре Селиверстова — конечно, прописка и родо-видовые признаки, пусть и не слишком очевидные. Иссякший достаточно быстро, мало кем толком виданный некрореализм конца 1980-х – начала 1990-х, оставил после себя облако мифа о безумцах, днем работающих такелажниками, а ночью снимающих черно-белые гиньоли с беготней по снегу в лесу. С этим облаком Селиверстов прекрасно соотносился, в миф — вписывался, тем более, что и дебютировал во многом благодаря Евгению Юфиту. Режиссер соответствовал не только образу независимого, но и был похож, пусть и смутно, на последних памятных неформалов. Так фильммейкер из сырого подполья стал лучшей фигурой для того, чтобы заявить о существовании русского независимого кино.

process_03 «Процесс» (2013)

Правда, прежде чем Селиверстов явился и оформился в миф, он десять лет кряду снимал вести с подпольных полей. Дебютировав игривым «Моцартом в Петербурге», продолжил дилогией с характерным названием «Я искушен в любви и чистом искусстве», а еще были вариации на тему «Бесов», комедия нравов «Марсианские хроники», чистой воды вербатим «Смежные комнаты» и еще много чего. Но все это было именно что подпольным миром, существовало вне контекста. Как будто грело место для чего-то другого, грядущего. Видели эти фильмы немногие, информация о них разлеталась вяло: эпоха видео кончилась, фестивали до поры не обращали внимания, раздел «видео» в социальных сетях еще не стал прокатной площадкой всесоюзного масштаба. Так они и копились — как индульгенция своего рода, чтобы было, что предъявить, когда спросят: а вот нулевые — где ваше независимое кино? А вот оно — пачку дивиди на стол вывалим.

Конечно, Селиверстов в независимом кино — фигура безвременья. Ему не повезло с контекстом — временным, конечно, а не историческим (с ним как раз все в порядке). Нулевые годы оказались совершенно не созданными для какого-либо партизанства. Эскапизм был, но в другую сторону — не в подполье, а в ретроспекцию: к Эрасту Петровичу Фандорину и милому сердцу ретро. Лозунг был не пресловутое «найти своих и успокоиться» (чем не слоган для социальных сетей, кстати), а «запереться и забыться». А неформальная культура в одиноких наглухо закрытых комнатах хрущевок не цветет.

Характерно, что Селиверстов выбрал именно такой путь — работы с одними и теми же лицами, а не актерами. По большей части, своими знакомыми, которые не разыгрывали перед камерой пьесы и не прикрывались масками, а наоборот, обнажались. В той же «Женитьбе» не примериваясь к Подколесиным и Кочкаревым, а вполне буднично рассуждая не столько о гоголевской, сколько об описанной Гоголем ситуации — примерно так тетки в «Сапсане» или рюмочной комментируют фильм «Любовь и голуби», если его показывают по телевизору. Это тоже форма эскапизма — уйти в свою среду и раз за разом ее описывать, анализировать, демонстрировать — лишнее зачеркнуть. Методу Селиверстова все-таки не откажешь в своевременности — язык для нулевых он нашел точный. Неприятный для них самих, но верный. Шершавый, неприглядный. Непохожий, на эстетический идеал времени — гибрид Аршавина и айпода.

ya-iskushen_01 «Я искушен в любви и чистом искусстве» (1999)

Но куда важнее вещей поколенческих и временных был фактор языковой и технический. Селиверстову пришлось жить и снимать во время неоформленности, зародышевого состояния языка и не совершившихся еще толком технических перемен — переход на цифру-то произошел, но как данность фильмы, снятые на фотоаппарат, еще не установились. Не зря же к концу десятилетия в миллионный раз процитировать «улица корчится, безъязыкая» и сверху еще что-то про некоммуникабельность приписать — и не блевануть после этого — стало решительно невозможно. А выхода не было — ничего кроме «у нас нету языка» сказать было нельзя, и года четыре подряд все фильмы только про то и снимали, что не о чем говорить. Чем не расписка в том, что в мире многое поменялось, а ты с этим не научился еще управляться.

Но именно как фигура безвременья Селиверстов — идеален. В этом смысле он миссию выполнил с честью, удержал связь между поколениями: прошлым — теми же некрореалистами, и условными Бенами Зайтлинами, художниками или документалистами, снимающими «на грани» и на простую технику. Связь как формальную — продолжая снимать живое, сырое, с четкой видеокартинкой кино во время, когда оно было не слишком актуально, так и неформальную — подпольную, буквально. Да и по части проклятой непроговоренности он тоже отличился — принципиально наполняя текстом, монологами и проповедями фильмы, снятые в эпоху немоты.

zhenitba_02 «Женитьба» (2009)

В этом смысле, конечно, Селиверстов — доппельгангер другого независимого кинематографиста нулевых и говоруна, Светланы Басковой. Оба они имеют тесную связь с контркультурными традициями обеих столиц. Оба этими традициями в той или иной степени заполняли вакуум (общего между «Зеленым слоником» и «Женитьбой» больше, чем кажется). И оба нашли выход из кризиса в идеологии: Баскова — в марксизме, Селиверстов — в либерализме. Хотя вернее, конечно, называть это не идеологичностью, а такой некрасовской гражданской лирикой. Безвременье кончилось Болотной, когда режиссер вдруг перестал петь осанну рефлексирующему горожанину, фиксируя на камеру его переживания и «жизнь богемы». И в рекордные сроки снял «Бандерлогов», где его постоянные герои выходят на поверхность, анализируют не замкнутое пространство с маленькими радостями, сексуальными фантазиями и муками творчества, а результаты выборов. Та, что раньше искала жениха, теперь рассуждает (в тех же выражениях), не зря ли вообще опустила бюллетень и туда ли, куда надо. В итоге, кстати, получилось высказывание едва ли не на уровне разбежкинской хроники «Зима, уходи» — такое же точное и достоверное, даже если Селиверстову того не хотелось. Вместе с прошлыми фильмами получилась вполне завершенная хроника одного десятилетия.

Ну а после смерти безвременья его певцу пришлось искать свое место в новых обстоятельствах. Теперь уже Селиверстов — не один в поле, подобных персонажей, как выяснилось, набралось на пару-тройку краудфандинг-платформ. И здесь начался новый сюжет — привыкшему к одиночному плаванию без правил пришлось в них вписываться и пытаться понять, кто он в толпе. «Процесс» стал еще одной частью, видимо, серьезной гражданственной эпопеи — режиссер играет по правилам своих младших современников. Отказывается от постоянных героев — те немногие, что остаются, преображаются и надевают маски персонажей Кафки. Снимает уже не сам, а с оператором Александром Карнаковым. Собирает деньги на озвучание фильма на Boomstarter — и, кстати, это ему формально не удается, только уже после завершения сбора появляются благодетели, которые добавляют нужную сумму.

sceny-iz-zhizni-bogemy_03 «Сцены из жизни богемы» (2008)

Играть по таким новым правилам Селиверстову трудно, и это очень заметно. В первую очередь — в манере и интонации. Язык политической активности никак не ложится на текст Кафки, пусть даже видоизмененный и злободневный (сам Селиверстов говорит, что начал писать сценарий по свежим впечатлениям от дела «Панк-молебна», а монтировал под новости из зала суда по «Кировлесу»). При этом в органике «Процессу» не откажешь: все-таки Петербург очень удачен как пространство для любого сюжета Кафки, да и текст, как его не произноси, будет звучать как импровизация, ведь никаких пространственно-временных привязок, кроме имен-фамилий, нету. И все-таки в этой черно-белой манере, общих планах, эффектных статистах с лепными физиономиями очень много старомодного. Не в смысле несоответствия веяниям моды — это как раз не слишком важно — а именно в языковом отношении. Так не говорят. Возникает эффект, будто державинским языком пересказывают новости, хотя это и любопытно, и характерно. Получается эдакий «День опричника», только непреднамеренный.

И главное — в манере это не независимое кино. Это как раз чистейший мейнстрим, без хитростей и наворотов. Внятный нарратив (это при Кафке-то в соавторах), крепко сколоченные роли актеров, с которыми Селиверстов решился-таки работать. Подпольность в «Процессе» не выдает уже ровным счетом ничего. Так что не стоит удивляться, если судьба режиссера внезапно и запоздало сделает тот вираж, который она подготовила для многих его коллег и братьев по духу (да и примерных ровесников). Другого выхода, кроме как в мейнстрим, у этого кино нету — и в этом трагизм, если угодно. С той же Басковой, кстати, именно так и случилось — от радикализма она перепорхнула в аккуратный жанр и формат, пусть и идеологически неудобоваримый. Ну а как показывает история со сбором денег со зрителей — дело только за продюсером, который сможет пожертвовать должной суммой. Другое дело, что и здесь придется припомнить Болотную — все-таки главной причиной волнений была невозможность естественного развития, а в случае Селиверстова и «Процесса» вопрос стоит как раз о нем, родимом.