"На зов скорби" (Les revenants). Автор идеи Фабрис Гобер. Режиссеры: Фабрис Гобер, Фридерик Мерму. В ролях: Анн Косиньи, Фредерик Пьеро, Клотильда Эсме, Селин Саллетт, Самир Гесми, Гийом Гуи, Жан-Франсуа Сивадье, Аликс Пуасон, Дженна Тиам, Грегори Гадебуа. Франция, 2012 (первый сезон).

LES REVENANTS

Умершие в разное время возвращаются в мир живых. Но не в виде сомнамбулических тварей, движущихся с вытянутыми вперед руками, а в том самом виде, в котором некогда «ушли». Поскольку в плане социального интерфейса они ничуть (или почти ничуть – что-то припасено и для второго сезона) не выглядят отталкивающими, стоит полагать, что проблема таится на некоем другом уровне – и это уровень социальной прагматики, на первый взгляд выглядящей вполне справедливо и безобидно: они пришли занять свои же собственные места.

Проблема разве что в том, что в современной Европе, бдительно следящей за плотностью (а следовательно и чистоплотностью) своего населения, с местом – в социальном смысле – беда и пусто оно бывает крайне редко. Места «вернувшихся» давно либо заняты другими социальными единицами, либо упразднены в ходе перегруппировки социального организма. Словом, ужас не в том, что они не могут упокоиться на небесах, а в том, что они не могут найти себе место на земле, буквально в собственной спальне.

Вот и шатаются они от дома к дому, смущая честнóй провинциальный люд, до которого постепенно доходит, представителей какой социальной группы нелегкая принесла. В принципе сам факт реинкарнации мистифицированное религией общество маленького швейцарского городка смущает поразительно недолго, и если бы не сопутствующие потрясения этот факт вскоре перестал бы занимать обывателей. Но именно социальные следствия, незамедлительно вытекающие из такого оборота событий, заставляют отложить в сторону этические принципы и защищать свое место под солнцем с истинно либеральным гражданским мужеством.

Les Revenants

Очень быстро выясняется, что как значение слова сводится к репертуару его употребления, современный человек – к его социальной дистрибуции: вернувшийся 10 лет спустя мертвый это уже «не он», даже если все внешние и ментальные атрибуты при нем сохранены. И ему нужно какое-то другое место.

Сначала их вроде бы пытаются уместить в местном социальном центре «Рука помощи» (благо, даже в маленьком альпийском поселке городского типа, где все друг другу сватья, такой есть), но «возвращенцам» там что-то не сидится. Они все время норовят участвовать в социальной жизни титульного населения – живых, не умиравших, нормальных.. Собственно, если определить статус первых с помощью одного причастия (на французском, и чуть более причудливой формы на русском) еще удается, то как определить вторых, непонятно.

Постепенно выясняются и социальные характеристики «ушедших» и, соответственно, общая динамика морального облика европейского общества: на место некогда умерших беспутных музыкантов и алкоголиков приходят добропорядочные полицейские и социальные работники[1]. «Возвращенцы» же провоцируют попятное движение этой «позитивной динамики» – прямо или косвенно (как в случае «возвращения» общей дочери) возвращая возлюбленных или супругов к точке невозврата, которую они когда-то пережили (или не пережили). Сначала исключительно для того, чтобы «не расстраивать Камиллу», а потом с все более и более далеко идущими целями. Как и все концептуально удачные сюжеты, этот материализует метафоры и, в частности, позволяет любви действительно быть дольше смерти.

621988_427785057274064_2045851268_o

Впрочем, изначально имея только аргумент первенства, «возвращенцы» понимают, что этого не только недостаточно, но в сложившейся ситуации скорее может лишний раз заставить тех, кто живет их отсутствием, напомнить им об их статусе. В связи с этим они вынужденно, на общих, если не пораженных, правах вовлекаются в социальную конкуренцию, стремятся наладить отношения с «живыми людьми». Эффект определенно положительный: агрессоры начинают защищать своих типичных для «прошлой жизни» жертв, враждующие из-за молодого человека сестры внезапно обнаруживают превосходящее это родство и так далее. В общем, вроде бы могила исправляет всех – и уже побывавших там и тех, кому о ней первые напомнили. Но угли социальной розни остаются тлеть.

Некоторым представителям «безработной негативности» находится и вовсе неожиданное трудоустройство. Одной «вернувшейся» из числа класса, погибшего в автобусной экскурсии, добрый социальный работник рекомендует сосредоточиться на утешении и «убеждении собственным примером» в существовании жизни после смерти (прежде всего, родителей погибших детей). Выполнение этой идеологической функции, впрочем, приводит к ряду самоубийств не без сектантского подтекста, но в принципе жизнь и смерть уже так смешались в этом небольшом сообществе, что еще одно пересечение границы между ними в любую из сторон отзывается скорее как переезд давно знакомых соседей.

И все же именно против метафоричности (пост)христианской цивилизации поднимается бунт немногочисленных «вернувшихся». Вытеснение прошлого, вызванное прогрессом уже в индустриальной цивилизации, заставляет практики памяти ограничиваться лишь символическими, но не практическими действиями. Что говорить о постиндустриальной, оказавшейся совершенно неподготовленной к форменному новозаветному сюжету «восстания из могил»? В полном соответствии с доктриной Федорова, в рамках которой сфера символической деятельности подозревается именно в пассивности и иллюзорности, именно материя оказывается надежным гарантом сохранности памяти, проверки слов делом и включения всех мертвых в социальное тело.

14132_009

Впрочем, проблема интеграции «других», для которых как бы всегда уже не вполне достаточно места, имеет и еще один разворот. Страшный сон постиндустриальной Европы не просто в отказе от ассимиляции, но – в самоорганизации «других». Эпизоды взаимовыручки среди «возвращенцев», оборачивающиеся саботажем правил «живых», случаются с самого начала их затрудненной социализации, но идея «профсоюза мертвецов» (как и ответ на подспудный вопрос «где же все остальные?») возникает только в последней серии.

И вот небольшой социальный центр на возвышении, в котором как в храме во время осады прячутся жители, начинают со всех краев обступать сорганизованные одним из наиболее трудно интегрирующихся «возвращенцев» толпы «других». Однако идеологический фантазм любой консервативной риторики, по всем законам жанра встреченный во всеоружии, рассыпается на месте: как выясняется, «другим» ничего не надо – кроме возвращения в свой стан нескольких с таким трудом интегрированных «возвращенцев»: прах к праху. Никакого «общего дела» между испытавшими свою конечность и живущими в мистифицированном состоянии (и доблестно охраняющими его границы) быть не может. Внутренние социальные проблемы сообщества, сублимируемые в подспудно сопровождающее весь фильм «хватит кормить Аид», теперь единственное, наедине с чем это сообщество обречено остаться.


[1] Оборудующие, впрочем, дом своей новой семьи камерами наблюдения или подвал социального центра - съестными и бое- припасами – но в целом выглядяющие куда как добропорядочнее.