«Приглашение к обеду. Поваренная книга Русского музея». Корпус Бенуа, 27 ноября 2013 — 17 марта 2014.

img_2849

Уже много лет Русский музей делает большие тематические выставки по принципу «Нечто в русском искусстве»: собирается все, имеющее отношение к выбранному явлению или предмету. Раз начав перечисление, уже невозможно остановиться, и зрелищные проекты, рассчитанные в первую очередь на массового зрителя, вошли в музейную привычку. Посвященная еде «Приглашение к обеду» стала в этом году второй подобной выставкой после анималистической «Рожденные летать и ползать».

Экспозиция обладает пусть не всегда четкой, но все же структурой, и в этом ее положительное отличие. Зрителя здесь словно усаживают за стол, но сначала туго повязывают накрахмаленную салфетку и на примерах объясняют правила поведения: картины в исторической вводной части выставки рассказывают о застольных обычаях. Затем последовательно выносят мясо, птицу, рыбу, овощи, хлеб, десерты и напитки, и наконец разрешают попробовать - все различное, всего очень много, и зритель к концу чувствует себя объевшимся. Наесться досыта - это ли не мечта многих поколений советских (и русских) людей? Большинство работ современных художников датировано последним десятилетием, когда наступило продуктовое изобилие, влиявшее на творцов и публику даже сильнее эстетической свободы. Ответ на простой вопрос «Почему художники рисуют еду?» способен сделать выставку интереснее, поскольку в разное время в кулинарную и гастрономическую тему вкладывается совершенно разный смысл.

img_2847

Живопись и фарфор XVIII — XIX веков образуют отдельную часть выставки, в которой отдел под руководством Григория Голдовского продолжает исследовать типологию русского искусства: в прошлый раз это была «охотничья живопись», сейчас натюрморт и жанровая картина. Большинство этих произведений не часто покидает запасники: групповой семейный портрет Федора Славянского «На балконе» и наивная живопись «За чайным столом» Алексея Волоскова, или же «Интерьер Дворянского собрания в Петербурге» неизвестного художника конца позапрошлого века, - вплоть до «Поминок» раннего передвижника Фирса Журавлева и огромного холста Константина Маковского «Поцелуйный обряд». В любой из этих работ, созданных внутри строгой иерархии жанров, еда трактуется как ритуал.

img_2871

Интерес к кулинарии для русского искусства не особенно характерен, тема эта кажется слишком буржуазной. Не располагал к писанию натюрмортов аскетичный быт художников 1920-х годов, - у Кузьмы Петрова-Водкина если что и появляется на столе, то чай и лимоны, или селедка с хлебом. Но с 1930-х до 70-х писать еду - значило не только заниматься апологией частной жизни. В условиях советского продуктового дефицита художник мог хотя бы кистью облизать палку копченой колбасы. В поздних натюрмортах Владимира Татлина начала 1950-х годов изображены лук и редис, - по тонкости живописи и удивительной простоте композиции они совершенно «японские». Трудно себе представить, чтобы между работой над «Памятником III Интернационала» и в двух шагах от мировой революции, писал бы еду даже такой поклонник чувственной фактуры, как Татлин. Но выброшенный из соцреалистического искусства, художник обращается к изображению непосредственно окружающих его вещей, всего того, что составляет повседневное существование человека. Так то, что было для художников революционного авангарда синонимом мещанства, становится позднее одним из способов ухода из-под идеологического давления.

img_2850

От всей души живописал еду художник, не просто любивший жизнь, но главное, сумевший в ней хорошо устроиться, - Петр Кончаловский, чьих произведений в экспозиции даже чрезмерно много. Кончаловский часто и с удовольствием работал в жанре натюрморта, изображая «Разную снедь»,- так, почти неприкрыто, называет он в 1944 году одну из работ. Даже для заслуженного советского художника натюрморт являлся отдушиной, областью «чистого искусства». На выставке он показан большими полотнами по десятилетиям, в которых мастерски и все бездушнее пишет дичь, мясо, туши, окорока, буквально цитируя «Мясные лавки» Снайдерса. Нынче просится сравнение этих разъятых туш если не с Дэмиеном Херстом, то с Люсьеном Фрейдом, - но, в отличие от названных художников, живопись Кончаловского в принципе благополучна, а цвет и композиция лишены всякого трагического напряжения.

img_2897

Эту мещанскую линию с естественностью подхватили многие художники, с 1970-х годов до наших дней создавая прикладные по своей сути живопись, скульптуру или объекты, и обильно являя леденцы на палочке, грушевые и арбузные дольки, бутерброды, кастрюли с борщом, торты и подносы с шампанским. Особняком стоит разве что Константин Симун, в чьих работах правда материала напрямую, кратчайшим способом превращена в правду жизни. Жизнь порой устроена точно так, как емко художник описывает аскетичные элементы быта, - с булыжником «Хлеба» в авоське, налитым до краев хрустальным «Стаканом» водки, лежащей в витрине палкой копченой колбасы из воска и крутым яйцом из гипса. В том же направлении Мария и Наталья Арендт создают крашеные деревянные объекты — пачка сахара-рафинада, кофейник, банки консервов. В неявном диалоге с показанными работами Симуна находится «Соленый огурец» Даниила Каминкера, этакая «Невозможность смерти в сознании выпивающего и закусывающего».

img_2922

Показанные на одной стене и по соседству работы художников от 1930-х до 70-х годов иногда сливаются до полного неразличения: все они - апологеты домашнего уюта, пирогов, жаркого, торта «Наполеон», настоек. С одной стороны, это свидетельство генетической взаимосвязи позднего извода русского сезаннизма и «левого» Союза художников, чьи авторы целиком взяли и сделали своей творческую манеру предшественников. С другой стороны, оказывается, что неразрывность русского искусства ХХ века основывается все на том же, - дом, жаркое, пироги, - что не так уж и плохо.