Вчера в Милане, в галерее Лауры Булиан, открылась выставка Вячеслава Ахунова, ведущего представителя узбекской независимой арт-сцены, связавшего между собой две эпохи нонконформистского искусства - советскую и постсоветскую.

Вячеслав Ахунов. Вячеслав Ахунов.

Имя Вячеслава Ахунова (или, как говорят узбеки, Охунова) сегодня знакомо почти любому, кто интересуется происходящим в современном постсоветском искусстве. В 70-е годы, живя в Ташкенте, Ахунов независимо от своих коллег в России начал делать работы, основанные на официальной иконографии советской массовой культуры, на образах и текстах монументальной пропаганды, скрещивая их то с западным модернизмом, то с восточной мистикой. Эти опыты были созвучны тому, что делали тогда Эрик Булатов, Комар и Меламид, Дмитрий Пригов, Александр Косолапов, Леонид Соков. Ахунова тоже интересовало взаимодействие слова и изображения. Но, в отличие, скажем, от западных концептуалистов, которые показывали детерминированность визуального образа (идеологическим) текстом, Ахунов, в силу другого культурного опыта, скорее трансформировал текст в образ, икону, материальную конструкцию: он, к примеру, интегрировал портрет Ленина и Сталина в текстовой орнамент, образованный из многократно воспроизведенной фразы лозунга, или превращал слова в архитектурные объекты, возвышающиеся посреди пустынного пейзажа a la Де Кирико.

Эти работы создавались практически вне контекста московского концептуализма или эмигрантского соцарта. В сущности, у Ахунова не было коллег или единомышленников среди его непосредственного окружения. Вероятно, поэтому в конце 80-х годов художник легко расстался с визуальным искусством, предпочтя ему другие способы выражения (и реализовав на деле то самое «невлипание», о котором так долго говорили московские концептуалисты) – а потом, в начале 2000-х, так же легко к нему вернулся.

Признанный в качестве классика советского андерграунда, Вячеслав Ахунов ничуть не утратил вкуса к эксперименту. Он создает непохожие друг на друга вещи, прибегая для этого к самым разным медиа – тексту, видео, реди-мейду, перформансу. Его видеофильмы "Зернышко для канарейки", "Глиняная рыба", "Восхождение" являются притчами о соотношении искусства и жизни, основанными на местном, узбекском, материале. В последнее время Ахунов участвует во многих выставках, в основном на Западе (у себя в Узбекистане он такой возможности лишен). А пока я готовил этот материал, в Милане, в галерее Лауры Булиан, открылась первая в жизни Вячеслава Ахунова персональная выставка под названием "Красная линия" (11.12.2013 - 22.03.2014). Поехать на ее открытие Вячеслав не смог - власти не позволяют ему покидать пределы ближнего зарубежья.

 

Вячеслав Ахунов. С праздником первого мая. Из серии "Мантры СССР". 1978. Вячеслав Ахунов. С праздником первого мая. Из серии "Мантры СССР". 1978.

 

Андрей Фоменко. Вы родились в семье художника, окончили художественное училище во Фрунзе, потом Суриковский институт, вступили в Союз художников. Вам была уготована карьера нормального советского художника. Но вы в какой-то момент свернули с этой колеи и стали делать то, что впоследствии получило название соцарта, т.е. использовать официальную советскую иконографию в пародийном, субверсивном ключе. Что вас к этому подтолкнуло?

Вячеслав Ахунов. Меня подтолкнуло к этому посещение выставки на ВДНХ, в павильоне «Пчеловодство», в 1975 году. Это была первая разрешенная выставка неофициального искусства. В то же самое время я познакомился с ребятами из других стран, которые учились у нас в Суриковском институте. Они привозили литературу из-за рубежа, объясняли мне, что такое западный модернизм. Это сильно на меня повлияло. Я не называю то, что я делал тогда, соцартом – считаю, это вообще неудачное название. Но я чувствовал, что соцреализм подходит к концу, в советском искусстве в начале 70-х годов уже повеяло постмодернизмом, хотя это так и не называли: такие художники, как Таня Назаренко, прибегали к коллажу, совмещали в своих картинах героев XVIII века и своих современников. Мне казалось интересным соединить модернизм с соцреализмом – этим я и занялся.

Андрей Фоменко. А когда вы познакомились с работами московских концептуалистов и соцартистов – Комара и Меламида, Булатова, Пригова и других?

Вячеслав Ахунов. Я был в мастерской у Кабакова со своими иностранными друзьями тоже где-то в середине 70-х годов. А остальных я вообще не знал. Это была закрытая секта. При этом все они были членами Союза художников, имели мастерские от Союза, получали хорошие заказы в издательствах. Вели двойную жизнь.

Андрей Фоменко. Вернувшись в Узбекистан, вы тоже вступили в Союз художников. Делая «соцмодернистские» коллажи на тему Ленининаны, продолжали ли вы работать как живописец, участвовать в отчетных выставках, выполнять официальные заказы? Или ваше членство в Союзе было сугубо формальным?

Вячеслав Ахунов. Во-первых, необходимо было состоять в Союзе художников, чтобы тебя не привлекли по 108 статье за тунеядство. А во-вторых, я с удовольствием писал Ленина – несколько раз мне удалось получить такой заказ. Я участвовал во всесоюзных выставках, участвовал в выставке, посвященной Пушкину в Манеже (недавно я снова там выставился – на последней бьеннале). Я делал вещи не дидактически-идеологического характера, это был скорее магический реализм (мы все тогда увлекались Маркесом, его романом «Сто лет одиночества»). В Узбекистане на это смотрели сквозь пальцы, поскольку здесь никогда не было андерграунда.

ЛинПартМантрСССР79  10 Вячеслав Ахунов. Ленин и теперь живее всех живых. Из серии "Мантры СССР". 1979.

Андрей Фоменко. Искусство не может существовать в изоляции – необходима сцена, пусть с минимальным количеством участников и минимальной аудиторий. Была ли такая сцена в Ташкенте 70-х – 80-х годов? Были ли аудитория у того, что вы делали, так сказать, неофициально?

Вячеслав Ахунов. Были друзья. Мой сосед по мастерской, Игорь Тохтаев, пытался заниматься советским сюрреализмом (он был знаком с москвичами). Я показывал свои работы друзьям, но они воспринимали это как дурачество. А так как в Ташкенте не существовало нонконформистской среды – ни художников, ни поэтов, – то это вообще мало кого интересовало.

Андрей Фоменко. Некоторые ваши работы того времени связаны с визуализацией текстуальности: текст превращается в изображение, в объемную конструкцию или даже пространственную среду. Самые масштабные из этих проектов по понятным причинам так и остались проектами. Но впоследствии вы вернулись к идее превращения текста в изображение, в объект, в инсталляцию. Не могли бы вы сказать несколько слов об этой стратегии? Вы в большей степени вдохновлялись футуристическими опытами в области визуальной поэзии или советской монументальной пропагандой?

Вячеслав Ахунов. Меня поражали конструкции в скверах, вдоль железных и шоссейных дорог, в городах на крышах домов – объемные бетонные слоганы «Слава КПСС», «Мы придем к победе коммунизма» и т.д. В Азии в горах выкладывали многометровые буквы из камня и красили известкой [смеется]. Это был советский лэнд-арт, хотя никто этого не понимал. Он был не в дискурсе модернизма, но он существовал. Кроме того, я увлекался буддизмом, и ко мне из Нижде-Волгинского дацана, что под Иркутском, приезжали буддийские монахи закупать пряности, из которых они изготовляли лекарства. Они привозили с собой иконы-бурханы, один раз привезли бронзовый алтарь для сохранности. Они молились, и меня поразили их мантры: я понял, что мантры окружают нас со всех сторон – идеологические, советские мантры. Я связал все это вместе и назвал «советским мантризмом».

P1090981M Вячеслав Ахунов. Пусто. 1975.

Андрей Фоменко. По имеющимся публикациям складывает впечатление, что в вашей работе как художника был довольно большой перерыв – 90-е годы. Это правильное впечатление?

Вячеслав Ахунов. Совершенно верно. В 89-м или 90-м году я сложил все свои работы в ящик и запаковал – решил, что открою через 20 лет. Я тогда как раз вернулся из Америки. Так получилось, что я попал в группу «народных дипломатов» от Советского Союза, которая на 40 дней отправилась в Америку и путешествовала там по многим городам – в Вашингтон, Бостон, Сан-Франциско. И везде я смотрел современное искусство. Это сильно на меня подействовало: я сказал себе: что я делаю? Все давно уже сделано. После этого я окунулся в кино и в литературу. Я понял, что словом можно сказать больше, чем изображением. Это шире и интереснее. Так продолжалось до 97-го – 98-го года. Потом мне стали говорить о том, что в Казахстане и Киргизии в искусстве что-то происходит. В 2000 году в Алма-Ате (в том числе и при поддержке Государственного Эрмитажа) состоялся Международный фестиваль искусства «Шелковый путь искусства». Там я показал инсталляцию, за которую получил гран-при. Так я вернулся к занятиям искусством.

Андрей Фоменко. В каких фильмах вы участвовали как художник?

Вячеслав Ахунов. В конце 80-х я участвовал в съемках фильмов «Золотая голова мстителя» Алишера Хамдамова, «Кто дурак» Али Хамраева, «Чудовище, или Кто-то другой» Алиаскара Фатхулина. Потом в 93-м году участвовал в большом итальянском проекте «Тамерлан». Было три проекта итальянской компании ICI: «Тихий Дон» Бондарчука, «Тамерлан» и «Чингисхан». Режиссером "Тамерлана" был Али Хамраев, он меня и пригласил. Потом «Тамерлана» закрыли, и я перешел на «Чингисхана», переехал в Бишкек. Но когда в Киргизии начались беспорядки, итальянцы срочно свернулись и уехали.

Андрей Фоменко. Повлияла ли работа в кино на Ваши видеофильмы, которые вы снимаете сейчас?

Вячеслав Ахунов. Я очень хотел научиться кинопроизводству. Еще 1987 году я участвовал в фильме «Золотая голова мстителя», который снимал мой друг Хамдамов по сценарию Мухаммада Салиха, сейчас известного оппозиционера. Я предложил снять сцену со скачущим героем на фоне закатного солнца и гор. Когда худсовет в Ташкенте отсматривал снятый материал, Алик Хамраев заметил, что сцена снята каким-то другим оператором. Режиссер сказал ему, что это художник фильма, после чего Хамраев предложил мне участвовать в «Тамерлане». Это была честь для меня. Алик Хамраев всегда мог собрать интересную команду – он приглашал и Рустама Хамдамова, и Шавката Абдусаламова (как художника и как актера), и оператора Юрия Клименко. На некоторое время я увяз в мире кино. Но это был хороший урок. Например, в одном фильме я снимался в роле дервиша. Там была сцена, где сумасшедшего привязывают к колесу и выбивают из него дурь. Мне это показалось неинтересным и я предложил режиссеру привязать его к вкопанной в землю лестнице - поставить в горах целый частокол лестниц. Он говорит: "Да, здорово. Ладно, ты сам придумал, сам и снимай". Я собрал 60 штук лестниц и сделал из них инсталляцию, посвященную 60-летию советской власти. А потом мы ее сожгли. Когда крестьяне узнали, что это означает, сказали, что сами бы их сожгли по такому случаю. Но это, конечно, была еще и дань знаменитой песне Led Zeppelin. В 60-е годы я много играл в рок-группах, был гитаристом, привез в Ош бас-гитару - одну из первых. Так что я пришел в искусство из рок-н-ролла. Меня всегда влекло что-то новое. По менталитету я был западный человек.

akunov.grane_for_canary Вячеслав Ахунов. Зернышко для канарейки. 2006.

Андрей Фоменко. Первая ваша работа, которую я увидел, – видео «Зернышко для канарейки». Как появился этот фильм?

Вячеслав Ахунов. У нас в Узбекистане очень тяжелое положение с инвалидами – они не получают практически ничего. Чтобы заработать, они ходят по базарам, играют, поют песни. Однажды я увидел на базаре группу слепых музыкантов, захотел ее снять. Я побежал домой за камерой, а когда вернулся, их уже не было. А поскольку я живу в старом городе, рядом с базаром, я стал там дежурить. Один раз, глубокой осенью, я снова их увидел и стал снимать. Никто на меня тогда не обращал внимания. Я пригласил их в ресторан, рассказал, что я делаю. Так появился первый фильм. Потом, через полгода, весной, я увидел их снова – состав был уже немного другой. А у меня уже была привычка держать при себе камеру. Я снова их снял. Но это было уже опасно: на меня налетали, пытались выхватить камеру – думали, какой-то иностранец снимает нищенскую жизнь Узбекистана. Потом мы пошли с ними в чайхану – там я снял, как они считают деньги. Так я подружился с ними. Выяснилось, что они тоже из Ферганской долины, как и я.

Андрей Фоменко. О чем та песня, которую они поют?

Вячеслав Ахунов. Это старинная суфийская песня, там поется: «Ты, любимая, забрала мои глаза».

Андрей Фоменко. В большинстве ваших фильмов присутствует какой-то этнографический, «ориенталистский» материал. Исключением является фильм «Глиняная рыба» – своего рода притча о силе искусства, о Пигмалионе и Галатее. Расскажите об этой работе.

Вячеслав Ахунов. Как известно, буддизм из Индии проникал в Среднюю Азию через Афганистан, через Киргизию, юг Узбекистан. Я интересовался буддизмом и услышал буддийскую песню, где поется: «Там, где много глины, много глиняных будд, но ни один глиняный будда не перейдет реку». Сначала я делал глиняные скульптуры Ленина и размывал их, но это показалось мне слишком прямолинейным. А я как раз побывал в Нурате [Нурата – город, районный центр в составе Навойинской области Узбекистана] и увидел там огромный священный родник и в нем несметное количество рыб. Подобные родники есть и в других местах Узбекистана – например, под Ферганой. Я решил связать это с христианским образом рыбы и мусульманским культом рыб. Я рассказал эту идею Сергею Тычине. Мы вместе с ним и с Ерболом Мельдибековым поехали в Самарканд и Бухару, а потом и в Нурату, где сняли этот фильм. Глиняные рыбы размываются, и из них рождается огромное рыбье племя, как от Адама и Евы.

clay fish Вячеслав Ахунов, Сергей Тычина. Глиняная рыба. 2004.

Я тогда одновременно работал над тремя фильмами. Второй из них – «Угол». Сергей позировал, стоя в углу, а я снимал. Это символ того состояния, в котором находятся и искусство, и философия, и политика, и общество: мы не можем найти выход, постоянно оказываемся в каком-то тупиковом пространстве. Потом из этого вышел другой фильм – «Тупик», который я снял возле своего дома. В нем люди ходят и не могут найти выход из лабиринта старого города. А третий фильм называется «Восхождение»: человек долго-долго поднимается на минарет, потом открывает сумку, и все думают, что он будет петь азан [в исламе призыв к молитве, который читает, а точнее поет, муэдзин] – а он достает оттуда компьютер, открывает его и видит, как он снова идет вверх. Возможно, это первый случай в истории кино, когда человек смотрит на себя в экране снова и снова – и это происходит бесконечно. Этот фильм объездил многие страны. В 2008 году в Париже, в Центре Жоржа Помпиду проходила огромная выставка «Следы сакрального». На ее организацию дали деньги две страны – Франция и Германия. Она полгода демонстрировалась в Помпиду и полгода в Мюнхенском музее. Там показывали этот фильм. Витя Мизиано увидел его и написал мне: «Поздравляю тебя с музейным признанием». Потом был проект «35». Его история такая: когда-то в Лондоне собрались 35 кураторов из разных стран – Обрист, Мизиано и другие, которые тогда были неизвестны. А через 25 лет они встретились там же и решили сделать общий проект: каждый куратор выдвинет любимый видеофильм, но художника не из своей страны. Например, группа левых кураторов из Хорватии [WHW – What, How & for Whom) выбрала фильм группы «Что делать», а Виктор Мизиано – «Восхождение».

Video ”Ascent” 2004 Вячеслав Ахунов. Восхождение. 2004.

Андрей Фоменко. Вы участвуете сейчас во многих международных выставках. А есть ли у Вас возможность показывать работы у себя в Ташкенте?

Вячеслав Ахунов. Как ни странно это звучит, но в бьеннале современного искусства я впервые участвовал в 1987 году – в Дакке [Бангладеш], где проходила огромная Бьеннале современного искусства азиатского континента. А здесь в Узбекистане у меня сейчас нет возможности выставляться. Для власти я фигура темная, а так как у нас нет частных галерей и независимых площадок – все они под контролем государства, – то меня туда приглашать боятся. Куратора Нигору Ахмедову, которая рискнула показать мою инсталляцию со спичечными коробками под названием «Один квадратный метр», лишили должности директора Ташкентской бьеннале. А сейчас эта работа находится в экспозиции музея в Антверпене. Поэтому я выставляюсь партизанским образом: делал выставку, посвященную Ленину, в своей мастерской. Или звоню друзьям, мы приходим в кафе, я выставляю работы на подоконниках, мы садимся, заказываем кофе, обсуждаем работы, через час всё собираем и уходим.

DSC06314 Вячеслав Ахунов. 1 кв.м. 2009.

Андрей Фоменко. Когда мы этой осенью встретились с Вами на конференции в Алма-Ате, и там выступала девушка-немка, которая рассказывала о своем участии в каком-то коллективном партиципативном проекте, я сказал Вам, что мне всегда было непонятно увлечение проектами, основанными на непрерывной коммуникации, «соучастии», когда люди встречаются каждый день, что-то обсуждают, а потом еще и издают том с расшифровкой этих бесед, который, разумеется, никто не читает. Вы согласились со мной, сказав, что тоже не разделяете эту страсть к тотальной коммуникации, что мы – «последние одинокие рейнджеры» от искусства. Все это спроецировалось у меня на Ваш фильм «Мусульманин»: не является ли он Вашим автопортретом в образе этакого одинокого стрелка? Не наделили ли Вы своего героя собственным увлечением вестернами?

Вячеслав Ахунов. [Смеется] Я не люблю высоколобые фильмы. Мне скучен Сокуров. Его фильм о Гитлере карикатурен. Скучен Годар. Я люблю вестерны, фильмы про героев-одиночек. Могу смотреть их часами. В 1962 году мы с моим однокурсником и приятелем по фрунзенскому художественному училищу Виктором Стукошиным несколько раз смотрели «Великолепную семерку» – это было потрясение. Я перенял эту эстетику: стал носить широкополую шляпу и джинсы. К съемкам «Мусульманина» я готовился полтора года, потому что не мог найти реквизит. Я купил необходимые принадлежности, когда был в Вермонте. Местные жители расспрашивали меня, зачем я все это покупаю, и когда я рассказал им сюжет фильма, один из них принес мне в подарок «Ремигтон». Я говорю ему: извините, но меня с ним не пустят на самолет, еще и посадят! Револьвер я потом купил в Гуме – детский. В главной роли снялся мой друг, Бахадыр Мусаев, известный оппозиционер, которому тоже не дают права выезжать за границу. Это фильм о раздвоенной идентичности: мусульманин вынужден прятаться от своих сородичей и заниматься любимым делом [смеется]. Так что вы правы: фильм про мусульманина действительно автобиографический.

M-stills (120) Вячеслав Ахунов. Мусульманин. 2008.