Продолжение. Начало см.: Память. Смерть. Архитектура (1), (2), (3), (4), (5).

01_riga Братское кладбище, Рига

Можно только удивляться, что самый большой ансамбль по следам Великой войны появился в государстве, в боевых действиях, строго говоря, не участвовавшем, ибо его на тот момент еще не было — речь о Латвии и о Братском кладбище в Риге. В советские времена памятник этот непременно демонстрировали туристам, причем местным гидам (как и авторам путеводителей) приходилось выкручиваться, разъясняя его значение. Ведь ни Первая мировая, ни, тем более, возникновение буржуазной республики не могли тогда считаться событиями, достойными увековечивания. Поэтому говорили о жертвах войн вообще, благо там были захоронения и более поздних времен.

Ныне ансамбль этот находится в далекой, независимой стране, однако, нельзя сказать, что для нас он совсем уж не актуален. Ведь жителям Петербурга хорошо известна его довольно точная реплика — ансамбль Пискаревки. Как ни печально это признавать, при всем уважении не только к жертвам одной из величайших трагедий, но и к выдающемуся ленинградскому зодчему Евгению Левинсону, Пискаревский мемориал — произведение не самостоятельное. Он повторяет, к тому же, в весьма упрощенной форме, памятник других времен и из другого места, из другой, все-таки чужой нам истории. Наверное, копия не всегда хуже оригинала, но здесь печальные просчеты слишком заметны, чтобы о них не сказать. Очевидно, авторы латвийского ансамбля, скульптор Карлис Зале и ряд малозначительных зодчих — уж точно отнюдь не самобытные, но зависимые от общеевропейских тенденций эпохи творцы — переигрывают наших мастеров по всем статьям.

05_riga Братское кладбище, Рига

Прежде всего, повторяя прием симметричной организации целого, Левинсон делает путь к своеобразному алтарю под открытым небом разочаровывающе коротким — как если бы зодчему банально не хватило места. Почти сразу за входом следует спуск к захоронениям, тогда как такая же открытая крипта в Риге поначалу совсем не видна; до того, как ее найдешь, требуется преодолеть некоторый отрезок скорбного пути, более того, спуска как такового и нет. В основную часть кладбища — к братским могилам — нельзя пройти по прямой, путь обрывается внезапно, и вот тут взору пришедших открывается пространство смерти, расположенное ниже пройденного участка. Мы словно бы стоим над ним на балконе, отчего возникает невольное желание перед могилами склониться — на что были рассчитаны и более ранние примеры таких открытых крипт, как могила Наполеона в соборе Инвалидов в Париже или же захоронение жертв революции 1830 года на площади Мучеников в Брюсселе. Но в соединении с осью симметрии это внезапно обнаруженное понижение местности на рижском кладбище кажется приемом, позаимствованным чуть ли не из регулярных садов эпохи барокко.

07_piskarevka Пискаревское мемориальное кладбище

Далее. Алтарный образ в Риге воздействует гораздо сильней. Пускай открытым остается вопрос, чья скульптура как таковая лучше, важнее контекст, ибо при схожих размерах более далекая латышская Родина-мать, к которой попросту дольше идти, выглядит эффектнее. То, что она из камня, не из металла, тоже кажется более верным выбором: мать словно бы окаменела от горя. Наконец, у ног ее — умирающие воины, сыновья, именно к ним она протягивает венок, тогда как наша фигура просто несет траурную гирлянду, вышагивая навстречу пришедшим, и мы не вполне понимаем, что означает сей жест. Изображение Родины в образе женщины восходит к мемориальной скульптуре XIX века, как и другие неоязыческие мотивы вроде Победы, Свободы и тому подобных абстрактных понятий, получавших порой вполне конкретное воплощение. Есть в Мюнхене, к примеру, гигантская статуя Баварии, тоже с венком в руке. Благодаря такой уловке, у ваятелей оказывалась, к слову, прекрасная возможность увековечить заодно и свою жену, любовницу или дочь — тех, кто послужил в каждом случае натурщицей, одним словом, музу. Впрочем, все давно уже привыкли к тому, что Родина –— это, в числе прочего, еще и женщина с венком или мечом в руке, и нам кажется, что так было всегда.

06_riga Братское кладбище, Рига

Кроме того, Пискаревскому кладбищу не хватает такой естественной для царства мертвых детали, как врат, четко отделяющих ансамбль от внешнего мира — в данном случае, шумной транзитной магистрали (каковой, кстати, в Риге тоже нет, а вот ворота имеются). Вместо них к проспекту Непокоренных обращены два павильона, напоминающие как городские заставы XIX века, так и похожие на пропилеи, что установил в 1930-х у колонны Победы в Берлине небезызвестный Альберт Шпеер! О сходстве некоторых памятников послесталинской архитектуры — в нашем городе это, скажем, Телецентр, ТЮЗ — с зодчеством Третьего рейха, кажется, говорить не принято. Наверное, какие-то политические спекуляции здесь неуместны. Сходство Пискаревского мемориала с творениями Шпеера или Крайса скорее парадокс, нежели преступление (в том числе и со стороны того, кто на это сходство указывает). Но в целом, нельзя не отметить, что даже такой, в целом, вполне достойный ансамбль — особенно на фоне того, что происходило тогда в советской архитектуре — оказывается набором уже отработанных клише, говорит о начале упадка советского зодчества, пришедшего, в конце концов, к шедеврам Церетели на Поклонной горе.

08_piskarevka Пискаревское мемориальное кладбище

Если комплекс на окраине латвийской столицы увековечивает память своих жертв, хотя и в чужой войне, то два других ансамбля 1920-х с войной никак не связаны, да и построены в странах, сохранивших в ту войну нейтралитет. Об одном из них вообще не приходится говорить, что он имеет отношение к памяти или смерти, хотя его создатель, возможно, со мной и не согласился бы.

Оба этих памятника находятся в странах, бедных по части шедевров архитектуры. Одна страна — Норвегия — незадолго до того обрела полную независимость и только-только искала в те годы свою стилистическую идентичность, другая же — в недавнем прошлом ее старшая сестра, Швеция — в начале минувшего века смогла, наконец, прийти к собственному оригинальному стилю в архитектуре, сочетавшему мотивы скандинавского средневекового зодчества и очень своеобразно понятого классицизма. Истоки такой манеры нам хорошо известны, ведь первый крупный зодчий-швед, Фредерик Лидваль работал на территории нашей страны, а кое-что из более позднего периода можно отыскать в Выборге, так как ставшая независимой Финляндия на время подпала под влияние своей соседки. К слову сказать, никаких заметных попыток то ли обрадоваться обретенной независимости, то ли погоревать о жертвах весьма кровавой гражданской войны скульпторы и архитекторы страны Суоми не предприняли. В избежавшей каких-либо потрясений Швеции все обстояло несколько иначе. По крайней мере, финальным аккордом в истории национально-романтической школы — завершенной аккурат накануне прихода в эту страну, по правде сказать, мало что давшего ей модернизма — стал некрополь.

22_stokholm Скугсчюркогорден (Лесное кладбище), Стокгольм. Архитекторы Сигурд Леверенц и Гуннар Асплунд

Расположенное на южной окраине столицы Лесное кладбище остается пока единственным Объектом всемирного наследия ЮНЕСКО в городе, в общем-то, не лишенном и других достоинств. Все же выбор чиновников от культуры небезоснователен — в Стокгольме это, пожалуй, самый оригинальный объект. Архитекторы Сигурд Леверенц и Гуннар Асплунд создали памятник, проникнутый предчувствием модернизма, и хотя есть здесь и рудименты ордерной архитектуры, но интересней попытки примирить новые формы с тем содержанием, которое эти формы должны были, казалось бы, яростно отрицать. Модернистское кладбище — не нонсенс ли это? Впрочем, для начала 1930-х стиль шведов мог показаться если и не архаичным, то довольно сдержанным и несмелым.

Есть здесь главная дорога, однако, нет уже симметрии. Есть вполне барочные кулисы — дорога сначала сужается, так что взору затем довольно неожиданно открывается широкий простор скорее английского, нежели французского парка. Поначалу путник видит в конце дороги только крест на холме, к нему, собственно, и восходит. Но затем по правую руку открывается другой, гораздо более высокий холм, увенчанный самой настоящей языческой рощей. Очень эффектно поставленная, она властно отвлекает взгляд пришедшего от более привычной христианской символики. Как не вспомнить тут «мистический» пейзаж художника-любителя королевских кровей, принца Евгения, изобразившего примерно такую рощу под нисходящими с неба лучами. Автор, между прочим, умудрился поместить сей пантеистский образ на алтарь новопостроенной церкви на крайнем севере Швеции — в Кируне.

23_kiruna-altarpies-eugen Церковь Кируны. Алтарное изображение, написанное принцем Евгением Шведским

Впрочем, и крест у Асплунда не вполне традиционен — это не распятие, а скорее абстракция Малевича. Какие-то скульптуры можно отыскать поблизости, в колонном преддверии траурного зала, где в отверстие в потолке устремляется человеческая душа — мрачноватый намек на кремацию, и то правда, есть здесь и крематорий. Карл Миллес, украсивший своими творениями многие здания той эпохи, опять же, сам по себе — никакой не гений скульптуры. Быть может, его творение заслуженно помещено внутрь, ведь так оно не слишком заметно, Спаситель на кресте едва ли у этого скульптора вышел бы. Его современник, норвежец Густав Вигеланд создал нечто прямо противоположное (ибо сам выступил в роли и скульптора, и архитектора). В парке на окраине Осло он явил миру, наверное, самый многофигурный (и многословный) ансамбль в истории человечества.

24_oslo-wiegeland Фрогнер парк, Осло. Парк скульптур Густава Вигеланда

Главное достоинство этого мемориала — его общий план, регулярный сад с осями и каналами. Норвегия ведь не знала своего Версаля. Вот в роли садовника или же ландшафтного архитектора Вигеланд не лишен таланта. Издалека творение это убеждает, даже обелиск в центре кажется вполне приемлемым акцентом. Главное не приближаться к нагромождению человеческих тел, из которых, собственно, и собран весь этот комплекс, демонстрирующий такой избыток всего, что зритель, наделенный мало-мальским вкусом, едва сможет подавить в себе приступы тошноты от этакого скульптурного кошмара… Даже обелиск, и тот оказывается сплетенным из человеческих тел! А что вокруг? — море фигур, упражняющихся в принятии загадочных поз, подобно героям известной картины Босха. Материал для психоаналитика или просто психиатра? И ведь сделано все так тщательно, добротно, видно, отняло у создателя немало времени и сил. По сути, всю жизнь. Но чего ради?

В этом особенная прелесть замысла. Ведь не скажешь, что история Норвегии совсем лишена каких-либо достойных увековечивания событий. При всем том, главный памятник ее столицы не посвящен ровным счетом ничему. Или всему — ибо, по мысли автора, призван был поведать миру о жизни и смерти, радости и страданиях. А в результате получился только готовый набор скульптурных форм для творцов монументальной пластики, каталог образцов, подобных плитам в камнерезной мастерской еще без имен и дат — на выбор, кому что придется по душе…

32_oslo-wiegeland Фрогнер парк, Осло. Парк скульптур Густава Вигеланда

Хорошо, что немногие пока обратились на этот склад за готовыми мотивами. И все же при правильно настроенной оптике парк Вигеланда способен подарить зрителю кое-какие приятные мгновения — это ведь один из последних регулярных садов в истории Европы, возможно, последний… Назвать садом или парком кладбище язык не поворачивается, но здесь, в Осло, нет могил, и все эти монументы — пустышки, даже не кенотафы, ибо ни к чему не отсылают.

Зато подталкивают к вопросам вот какого рода. Может быть, всякая монументальность должна была выродиться в XX веке вот в такой кукольный театр, и Вигеланд с его покровителями блестяще предвидел все памятники недавнего времени, доведя, по сути, саму идею мемориала до абсурда? Или это всего лишь угроза, которую можно все-таки избежать, так что стоит даже поблагодарить того, кто на нее указал, приняв на себя столь тяжкий грех?

Продолжение следует.