Александр Андреевич Добровинский — не только известнейший адвокат, но и один из самых страстных и увлеченных коллекционеров искусства в нашей стране. Он принадлежит к тому немногочисленному числу собирателей, кто открыто и щедро пропагандирует и показывает свои коллекции.

2013_12_25_dobrovinsky-2 Интерьер рабочего кабинета Александра Добровинского

Митя Харшак. Александр Андреевич, в предисловии к каталогу коллекции «Агитлак» сказано, что это ваша пятая серьезная коллекция. Расскажите о своем опыте собирательства. Чего в нем больше — эмоционального или рационального? Это страсть или это скорее рассудочное увлечение?

Александр Добровинский. Ну, во-первых, это уже старый каталог. Я бы сказал, что это пятая из коллекций музейного уровня. Помимо пяти больших коллекций много было разного на пути.

У меня никогда не было рассудочных увлечений — ни с женщинами, ни с коллекционированием. От этого я очень далек. У меня был (к сожалению, его уже нет с нами) близкий друг, замечательный коллекционер и человек, которого я очень любил, — Соломон Абрамович Шустер, один из крупнейших коллекционеров послевоенной эпохи в нашей стране. Он мне когда-то подарил прекрасную фразу — он сказал: «Саша, вы должны выбрать для себя, как собирать — глазами или ушами». И он был абсолютно прав. Я всегда собирал только глазами и никогда не собирал ушами.

Любое собирательство, которое было у меня в жизни, имело истоками только одно — мне нравились какие-то вещи, я начинал их собирать. Проходило какое-то время — и почему-то это становилось модным. Не знаю почему. В то время, когда я увлекался и покупал это, оно было никому не нужно, и друзья посмеивались надо мной.

В основном все коллекции начинались с каких-то анекдотических вещей. Например, фарфоровая коллекция началась с того, что я собирался идти в гости, и надо было что-то подарить. Я зашел в антикварный магазин и купил какого-то мальчика-урода — непонятно было даже, мальчик это или девочка, такое смешное существо. И я готов был уже отнести его в качестве сувенира иностранцам, с которыми мы должны были идти ужинать. Но вечером пришли друзья и начали рассказывать какие-то смешные шутки о фигурке, стоявшей у меня на столе. И мне стало жаль расставаться с ней. Так началась невиданная коллекция фарфора! «Агитлак» начинался примерно так же.

М.Х. А вы расцениваете свое собирательство также отчасти как инвестиционную деятельность?

А.Д. Вы знаете, это приблизительно то же самое, что пойти в казино для того, чтобы заработать денег. Нет, я никогда не относился к коллекционированию как к инвестициям. Собирая вещи, я никогда не задумывался о том, сколько они стоят. Но наступал тот день, когда из отдельных вещей складывалась коллекция. Иногда бывало, что коллекция переполняла меня, выходила за какие-то рамки — я понимал, что нельзя собрать все на свете, уставал от вещей. И несколько серьезных коллекций в своей жизни я продал. И продал, конечно, с огромной маржой по сравнению с покупкой. Мне удавалось практически каждый раз каким-то образом предвидеть то, что будет цениться и быть модным спустя какое-то время. Даже вещи, приобретенные мной тридцать-сорок лет назад, которые сегодня лежат на полке, дождутся своего времени.

М.Х. Но тридцать-сорок лет назад ваше собирательство начиналось не в Советском Союзе?

А.Д. Да, я жил за границей и там собрал очень большую коллекцию дореволюционной российской милитаристики. Я застал еще белоэмигрантов, старичков первой волны, у которых что-то было из прошлой жизни. Что-то оставалось у их детей и внуков, которых не очень интересовало наследие. Поэтому мне на аукционах иногда попадались вещи, которые тогда стоили очень дешево. Я собрал около двух тысяч предметов — это была огромная коллекция. Потом я от нее устал. Ну, меня устали, надо сказать. Дело в том, что когда после перестройки открылись границы, я сначала покупал предметы здесь, в России. А потом столкнулся с неимоверным количеством очень хорошо сделанных фальшивых вещей. И я испугался, потому что перестал отличать подлинники от подделок. И когда я это понял, я решил продать всю коллекцию.

М.Х. Вы говорите о подделках. Разве подделки не связаны в большей степени с рынком изобразительного искусства?

А.Д. Спасибо вам, что вы пришли — такое счастье в адвокатском бюро встретить наивного человека! Что вы! Подделки всех мастей — это наш национальный вид спорта! От литья бронзы до живописи, конечно. У нас даже придумываются легенды вместе с художником. Художника нет — придумывается художник, к нему создается галерея его произведений, выращивается провенанс. Кстати, вторую коллекцию пришлось недавно продать по той же самой причине.

После падения коммунистического режима милитаристика стала интересна многим — мужчины, которые начали зарабатывать деньги, всерьез ею заинтересовались. И во-вторых, это стало не страшно собирать — раньше могли и посадить за царскую символику! А раз есть спрос, конечно же, появилось предложение. Феноменальные люди стали работать лучше, чем работали дореволюционные мастера. Вы говорите — живопись, а Фаберже? А знаки отличия? У меня было много знаков Фаберже. Их тоже начали каким-то замечательным образом подделывать, а цены стали просто феерическими! Сижу я на аукционе в Лондоне, когда торгуется моя коллекция. И я помню, как купил значок за 100 франков — это приблизительно 25 долларов. Ну давно, наверное, 1979 год. И он оценен этими ребятами из Sotheby’s в 600 фунтов. И когда он уходит за 99 000 фунтов — это, конечно, приятно, но в этом есть что-то ненормальное.

2013_12_25_dobrovinsky-1

М.Х. А в своих приобретениях вы привлекаете экспертов, консультантов или доверяете собственному глазу и ощущению?

А.Д. Я, конечно, разговариваю с консультантами и коллегами по собирательству, потому что мне это интересно. Все коллекционерство — это совершенно замечательная часть жизни, без которой я себя не представляю. Но все, что вы видите здесь, то, что у меня дома и на даче, — все это неодушевленные предметы. Это вещи, которые ты осязаешь, которые ты чувствуешь, но с которыми ты не можешь общаться. Когда приходите вы или мои друзья и я показываю что-то и вижу увлеченные глаза, мы горим этой страстью! Вот в этом счастье. В общении с единомышленниками — мое коллекционерское счастье. Самое главное в жизни — это общение между людьми. Пик общения это, конечно, любовь. Но коллекционерство — это часть любви, увлечения, которое ты делишь с человеком, которому ты это рассказываешь. Общаясь с искусствоведами, со специалистами, с коллекционерами, я получаю огромное удовольствие. Даже когда они говорят, что я не прав и купил ерунду.

М.Х. Вы отчасти предвосхитили следующий вопрос. В вашей практике случались серьезные ошибки? Например, вы приобретали ценную вещь, а она оказывалась подделкой либо значительно менее ценной, чем предполагалось. И, с другой стороны, были ли какие-то удивительные открытия, когда вы приобретали простую вещь без провенанса, а потом выяснялось, что это какой-то легендарный предмет?

А.Д. Было и то, и другое. Конечно, я никогда не приобретал за миллион то, что стоило десять копеек. Но были разные случаи. Есть история, как одну и ту же штуку я не купил два раза. Как-то в 1993 году я сидел на одном московском аукционе с Соломоном Абрамовичем Шустером. В то время я только два года, собирал фарфор. И продается статуэтка Нижинского авторства Натальи Яковлевны Данько, ЛФЗ, 1921 год. И Соломон Абрамович говорит: «Редкая фигурка, возьмите!» И вдруг цена подскакивает до каких-то немыслимых 3000 долларов. А тогда самую лучшую вещь можно было взять за 100-200 долларов. Меня душит жаба — есть такая рептилия, которая время от времени душит коллекционера. И я не купил. Года четыре назад я вижу эту же фигурку на одном из аукционов в Лондоне. Она оценивается в 10 000 фунтов. Я думаю: возьму, раз тогда не взял. И начинаю торговаться по телефону. Довольно быстро меня поднимают до 250 000 (для удобства буду говорить в долларах). Я сдаюсь, выхожу, но остаюсь на телефоне. Торги продолжились, и моя жаба отступила — я зашел на 450 000. На 500 000 долларов жаба все-таки взяла свое, и я вышел на 550 000. Эта вещь была продана за 650 000 долларов плюс молоток. В жизни каждого коллекционера должны быть ошибки, иначе он не коллекционер. Таких ошибок, что я купил что-то не то, не было. Если я покупал, то покупал дешево, и это не страшно — всегда можно подарить, если вещь не оправдала ожиданий. Но есть вещи, с которыми невозможно расстаться. Ошибка это или нет — не знаю. Но я живу с этими вещами и пока не знаю, что с ними делать.

2013_12_25_dobrovinsky-6 Александр Добровинский показывает плакат Владимира Маяковского «Закованная фильмой»

М.Х. А в отношениях с вещами вы по натуре мистик? Вы верите, что вещь с провенансом приносит вам что-то от прежних владельцев? Несет ли вещь для вас какую-то энергетику? Или вы руководствуетесь исключительно эстетическим принципом?

А.Д. Вот посмотрите, справа от вас плакат «Закованная фильмой», нарисованный Маяковским. Меньшая версия этого плаката — в Музее Маяковского. Такой же, как у меня, есть еще у Константина Эрнста. От плаката, конечно, исходит любовь и вся потрясающая история между Лилей Брик и Маяковским.

Не так давно начала складываться очень интересная коллекция с феноменальными вещами, которую я назвал Memorabilia — это вещи с доказанным провенансом, которые принадлежали известным людям. Началось это все с того, что я купил часы, принадлежавшие королю Эдуарду VIII. Была такая пара — символ романтической любви XX века — Эдуард VIII, английский король, и американка Уоллис Симпсон, ради брака с которой он отрекся от престола.

2013_12_25_dobrovinsky-5 Часы Эдуарда VIII, подаренные ему женой Уоллис Симпсон.

И три или четыре года назад продавались их драгоценности. Россия не очень интересовалась тогда этой историей. Был первый вал их драгоценностей. Ну, конечно, вся Европа сходила с ума. История насколько известная, настолько и поучительная! Отрекаясь от престола, Эдуард сказал очень красивую вещь: «Патриот Великобритании не может позволить, чтобы на троне сидел несчастный король». Красиво сказал, сам будучи этим несчастным королем. Эдуард и Уоллис уехали, как им казалось, на несколько месяцев из Великобритании, поженились на юге Франции. И никогда не вернулись на остров больше, всю жизнь прожив вдали от его родины. Они уехали в декабре 1938 года, а весной 1939-го, спустя четыре месяца, она подарила ему удивительную вещь — карманные часы, которые он потом всегда носил в нагрудном кармане пиджака — сохранилось множество его фотографий с этими часами. Это были нагрудные овальные часы Картье, золотые, конечно. Представляете часы, которые три на четыре сантиметра, и там механизм, солнечные часы и компас — такой красивый гаджет!

2013_12_25_dobrovinsky-4

Но самое интересное — выгравированная надпись, которая сделана ее почерком. На английском языке написано ее обращение к мужу — она же была против его отречения. Она слушала его отречение по радио и сказала: «Какой идиот!» — известная ее фраза. И надпись на этих часах: No excuse for going in the wrong direction. Easter 1939. («Нет прощения за выбор неверного пути. Пасха, 1939 год»). Когда я увидел эти часы и его портрет, я не мог пройти мимо. Кто-то покупал ее кольца и другие штуки, а я не мог оторваться от этих часов. Меня видели на аукционе, и это стало известной историей, что покупатель из России. И в скором времени раздался звонок от аукционного дома — мне сказали, что один из русских покупателей предлагает вам ровно в десять раз больше. То есть я купил за 50 000 фунтов, а мне предложили полмиллиона первым звонком. Потом цена увеличилась почти до миллиона, но я так и не продал — не могу.

И с этого пошла Memorabilia. В этой коллекции сегодня палка Уинстона Черчилля в виде гольф-клюшки. В этой коллекции значки Анатолия Тарасова, наверное, самого известного тренера, по-моему, в нашей стране, который сделал для СССР все олимпийские золотые медали и чемпионаты мира. Его значок «Заслуженный тренер Советского Союза» и его три золотые медали — 1949, 1950, 1951 годов и многие другие мне подарила (я не верю своему счастью до сих пор!) его дочь Татьяна Анатольевна Тарасова — наш легендарный тренер по фигурному катанию. Потом к Memorabilia присоединился архив со всей историей Орловой и Александрова. Купил их архив, пришлось и дачу их покупать из-за этого.

М.Х. Вещи, которые вы приобретаете, как-то сгруппированы по историческому периоду?

А.Д. Я дитя XX века, и я никак не могу переползти в более давнее прошлое. Но есть пересечение коллекций. Для коллекции Memorabilia я приобрел совершенно феерическую эротическую картину. Это подарок Александра Александровича Дейнеки его товарищу и художнику Федору Богородскому, называется «Студентка ВХУТЕМАСа» — там изображена обнаженная девушка, совершенно явно после коитуса, с такими глазами, которые все говорят! Гениальный художник! И это настолько в эпохе. Но при этом она почему-то не сняла берета, знаете, такой берет тридцатых годов. Есть такие девушки, которые не снимают берета. И эта работа тоже с провенансом — она пролежала под кроватью у Богородского долгие годы, потому что страшно можно было пострадать за эротику в эти годы. Я ее купил уже за большие деньги, но сегодня предлагают что-то совсем невообразимое — не отдаю. Это то, почему я начал говорить о смежных коллекциях — Memorabilia? — да! Но с другой стороны — живопись! А с третьей стороны — эротика. И отсюда пошла новая коллекция эротики!

2013_12_25_dobrovinsky-7 Александр Дейнека «Студентка ВХУТЕМАСа». Произведение из коллекции Александра Добровинского

М.Х. Эротика исключительно в изобразительном искусстве или коллекция включает и предметы?

А.Д. Как говорит моя жена, когда ее спрашивают про эту коллекцию: «Что же он собирает?» — «По сути, практически все, кроме видео». Она права.

М.Х. А для вас существует какой-то момент, когда тема закрыта? Вот с «Агитлаком» что происходит на сегодняшний день? Вы фактически открыли целый пласт искусства, ввели в искусствоведческий обиход новый термин.

А.Д. Что с «Агитлаком»? Нет, тема не закрыта, и не думаю, что когда-нибудь закроется. Причин несколько. Первая — мне очень интересно, как будет развиваться это увлечение. Сегодня в нашей стране мне известны пять очень серьезных коллекционеров. Тратят большие деньги, и это хорошо. Но ни Европа, ни Америка не знают о существовании такого совершенно феноменального преломления иконописи в чистом виде в двадцатые-тридцатые годы ХХ века. Вообще искусство России известно очень немногим на Западе. Знают иконы, авангард и немножко шестидесятников — и все. Мы можем кричать что угодно, но знают русскую икону, Малевича, Лисицкого, Родченко, потом Кабакова и еще несколько имен. А «Агитлак» — это такая штука, которая на самом деле находится между иконографией и авангардом. Вдруг неожиданно в 1924 году иконописцы спросили у комиссаров: каковы каноны изображения героев революции? Да какие каноны — рисуй как хочешь, и они раскрепостились. Могли писать черное солнце с золотым серпом и молотом. Могли писать вход Христа в Иерусалим, но вместо хоругвей ставили им красные стяги и знамена. Они могли писать житие Молотова так, как они видели, — и им никто ничего не говорил, наоборот, хвалили! И эти вещи двадцатых-тридцатых годов вывозили за границу. Я приобретал предметы в основном за границей, откуда я и привез большинство вещей. У меня есть дивная шкатулка, которую я купил в Италии. На ней изображен коммунистический Дед Мороз. Ну не бывает такого, понимаете? На тройке, со Снегурочкой — Дед Мороз с красной повязкой, со знаменем и с подарками. Ну обалдеть!

2013_12_25_dobrovinsky-8 Шкатулка из коллекции «Агитлак». Палехская лаковая миниатюра

Конечно, иконописцы ничего не могли другого. Они могли писать только то, чему их учили в течение нескольких поколений. Поэтому и Ленин с перстами и с тоненькими ножками. Собственно, за что художники и были посажены или расстреляны в 1937 году. Наверное, это все сводится к тому, что я, раз уж я начал это дело, должен довести этот пласт искусства до известности во всем мире. А потом уже буду думать, что делать с коллекцией. Сейчас есть предложения делать выставки в Голландии, в Израиле, во Франции.

М.Х. А где вы находите основные источники пополнения своих коллекций? Это аукционы, местные антиквары или наследники авторов и владельцев?

А.Д. К сожалению, уже нет времени самому заниматься поиском. Я работаю. В основном покупаю на аукционах и у спекулянтов, к которым я очень хорошо отношусь. Они профессионалы и знают, что мне приносят. Они знают, что если принесут мне фуфло, то больше никогда сюда не войдут. Со спекулянтами очень легко и хорошо работать.

М.Х. Но вы ездите на аукционы.

А.Д. Это такое удовольствие — прилететь куда-нибудь в Париж, Нью-Йорк или Лондон, посидеть на аукционе, познакомиться с кем-то.

М.Х. Что еще из последних ваших увлечений может стать новой большой коллекцией?

А.Д. Плакат. Кино и реклама. Советский плакат и, как ни странно, европейский плакат. Все до войны, то есть ар-деко. Почему беру европейский? Наш плакат значительно интереснее западного. Тот очень красивый, но, на мой взгляд, очень слащавый. И на этом фоне наши гениальные художники-плакатисты выглядят на несколько голов выше, чем те же французы или американцы. Не говоря уже о каких-то там англичанах. Немцы немножко есть, да. Но мне пришла в голову идея перемешать наши шедевры с западноевропейскими. При этом я беру западные вещи исключительно высшей пробы.

Еще сейчас пошла новая волна, и меня заинтересовала западная мебель двадцатых-тридцатых годов ХХ века. Иудаика меня начала увлекать. Еще западная фотография середины ХХ века, графика, книги. Я беру эти вещи. И все равно считаю, что они еще недооценены. Как я говорил, каждой вещи, что есть в моей коллекции, придет свое время.

Впервые опубликовано в журнале "Антиква" № 1, 2013