В декабре вышел в свет большой альбом работ Али Есипович That's It — собрание проектов последних десяти лет под одной обложкой.

2014_01_13_Esipovich

Альбом представили публике в Lazarev Gallery, где Александр Боровский, Анатолий Белкин и Семен Михайловский сказали много добрых и хороших слов.

Александр Боровский: Деньги от продажи альбома, к сожалению, пойдут не нам с Белкиным, а на благотворительные цели. Мы специально задумывали чистый, простой и спокойный проект. Здесь все совместилось: книжка, картинки и эти ощущения. Как ни странно, последние все больше актуализируются. Жизнь меняется в сторону или полного социального одеревенения, или полного гламура. И такие мироощущенческие вещи, как работы Али Есипович, становятся все более привлекательны.

4

Анатолий Белкин: Я думаю, Аля принадлежит к тому типу художников, которых никогда не увидишь ни с этюдником, ни с фотоаппаратом. Я люблю, когда главное дело жизни делается незаметно. Я верю в такую серьезность. И я никогда не видел Алю за работой, хотя знаю ее давно. В те времена, когда она много снимала и не так прицельно, как за последние десять лет, она всегда своих коллег и классиков фотографии, понимала, что творится в это время в Нью-Йорке, в Лондоне, у нее были все книги. В этом смысле она очень образованный художник — там большой культурный материал внутри. И без этого материала, без этого знания, она бы не стала известна. Я совершенно не согласен с Александром Давидовичем, который считает, что это не постановочная фотография. Это никакой не репортаж, это абсолютно постановочная фотография! Выстроенная, законченная композиция, здесь нет случайного. Аля — перфекционистка, не только в фотографии, но и в еде, и в выборе знакомых, и во времяпрепровождении. Эта цельность жизненной позиции есть в каждом снимке. Ничего лишнего — только то, что ей нужно. Так и должно быть. Я бы сказал, что это, как точно написал до нас Осип Эмильевич Мандельштам, «не прихоть полубога, а хищный глазомер простого столяра». Хищный взгляд и продолжение линии, которая идет уже много лет, говорит о том, что в нашем городе есть большой серьезный мастер фотографии.

2

Внимательно пролистав книгу, я решил, что необходимо встретиться с Алей и поговорить о ее творчестве.

— В издании собрано несколько серий. Альбом ознаменовал собой завершение некоего творческого этапа?

— Я назвала его That's It — Это все. И включила туда все, что было для меня важным за десять лет. Это довольно этапная вещь, самое важное из того, что я сделала на территории современного искусства. Перверсивная форма мышления, которая объединяет эти работы, — для меня книга жизни. В этих работах все мои страхи и фобии.

— Изменилось ли ваше восприятие своих работ с выходом книги?

— Это вторая книга. Первым был каталог проекта No Comment 2003 года, эти вещи можно найти на последних страницах. Когда я компоновала альбом, то не предполагала соблюдения хронологической последовательности. Но по логике получилось именно так, что ранние проекты оказались в самом конце. Для меня все серии взаимозаменяемые. И меня они не разочаровали, когда собрались в книгу. Скорее, я не хотела устраивать выставку. В последнее время мне вообще выставки делать не хочется. Я считаю, что это — дело серьезное, и мне нужно понимать, на что я трачу время, силы, для кого и зачем. Сильная мотивация должна быть. Но книга для меня, конечно, более серьезный акт. Мне очень повезло с дизайнером Алисой Гиль: она не настаивает, слышит и чувствует — редко такое встречается, в моей практике. Во время работы над этой книгой я получила большое удовольствие.

3

— Все серии, опубликованные в книге, отличаются подчеркнутой антиэстестичностью. С чем связан подобный подход?

— У меня очень своеобразные отношения с «красивым»: «красивое» я люблю не очень. Здесь не ставились эстетические задачи, а было важно через форму поговорить о содержании. Конечно, я не пришла ниоткуда. На меня наложили отпечаток люди, работавшие в XX веке — Диана Арбус, Нан Голдин, Август Зандер, этот список можно продолжить.

— Вы не упомянули ни одного российского имени, и, просматривая альбом, складывается впечатление, что передо мной работы не российского автора.

— И уж точно не питерская фотография.

— Для меня это скорее отголоски немецкого экспрессионизма. В общем, на нашей грядке такие фрукты не растут. Часто приходится сталкиваться с неприятием вашего творчества?

— Конечно. Я же не в качестве девушки на территории современного искусства нахожусь, чтобы всем нравится. Люди вообще не для этого искусством занимаются. Совершенно нормальной будет такая реакция: «Я не хочу этого видеть никогда. Зачем вы мне это показываете?» Особенно среди российских людей. У нас вообще нет культуры восприятия современного искусства. Мы выпали на огромное количество десятилетий из цивилизованного мира.

10

— Есть ли у вашего искусства провокативная цель?

— Она не присутствует в качестве специальной задачи. Есть желание сделать это единственно возможным образом — так, как я это вижу. Огромное количество визуального потребляет зритель сегодня. Эта информация становится объемней, ярче, плотнее — и через долю секунды ничего не остается. История индивидуальности крайне важна. Я хочу понимать: то, что я делаю, разительно отличается от всего остального. Хочется не соригинальничать, а найти свой язык, отличный от всех прочих. Я не очень люблю сегодняшнюю питерскую фотографию: во много это, по-моему, папино кино. Но для меня очень важны люди.

В этой книжке серии можно компоновать как угодно, и посыл не изменится. Все эти люди сняты в этом городе, в клаустрофобически маленьких квартирах, это люди с судьбами, изломанными временем. Это все, что болит, царапает, мешает жить. Мне было важно, чтобы история, которую рассказывают эти фотографиии, была визуальная, а не литературная. Литературщина в визуальных искусствах тоже не очень мною любима.

6

— Конечная цель проекта — это выставка, публикация, музейное собрание?

— Я такими категориями как «конечная цель» не мыслю. Но какие-то цели я все-таки преследую. Книга — это number one. Мне очень нравится, как она получилась, что вообще, поверьте, со мной бывает крайне редко. Я мало чем довольна, всегда хочется что-то поправить. Она меня не раздражает, когда я беру ее в руки — это уже дорогого стоит. Что касается музейных собраний, лукавит не стану, конечно, я бы хотела, чтобы мои работы были в лучших музеях мира. Каждый художник этого хочет. А вот от выставок я часто отказываюсь, потому что в их множестве я не вижу смысла. У нас нет музеев современного искусства — мы об этом много говорим... У меня была персональная выставка в Русском музее — с этого я начала. Может, когда-нибудь сделаю еще.

— В начале беседы вы сказали, что книга закрывает тему фобий. Это означает, что в будущем случится эмоциональный переход в вашем творчестве?

— Нет ответов на эти вопросы. Каждый год я честно езжу на Венецианские биеннале: год — на архитектурную, год — на биеннале современного искусства. Есть ощущение, что контемпорари арт как проект закончен, это проектное мышление с тактиками и стратегиями — я потеряла к нему интерес. Кто я такая, чтобы судить, что на самом закончилось или нет — у меня самой интерес пропал к современному, а появился — к старому искусству. Во-первых, советское, во-вторых, примитивное, архаичное, аутсайдерское. Надеюсь, что не докачусь до салона. Откат случился мощный в сторону модернизма, авангарда. И любовь моя — это советское. Я уверена, что художник должен транслировать ту среду, в которой он живет. Что мне про Париж снимать!

7

— Если говорить об именах современной российской арт-сцены, есть персонажи, работой которых вы восхищаетесь?

— Может, я чего-то не знаю, просто боюсь упустить кого-то. Олег Кулик — яркий человек и художник, Борис Михайлов, Сергей Братков, АЕС+Ф. Это люди со своей мифологией, со своими взглядами. Со времен советского искусства уходит качество вещей: за поисками формы, высказывания, теряется ремесленная составляющая. Западные вещи того же уровня, с тем же месседжем сделаны гораздо качественнее. Особенно это видно в китайском искусстве. И есть такое противоречие на российской арт-сцене. Вот Гелий Коржев, великий художник, но в его искусстве глубоких смыслов не найти: там есть нарратив. Качество еще никто не отменял.

— Российское искусство по-прежнему отделено железным занавесом от мирового контекста?

— Мы часть мирового процесса, как все другие страны, но принцип такой: смотри табло. Что мы сделали — то и получили. Конечно, мы часть мирового процесса, но на какой ступени? И это нормально. Есть вещи, которые меня гораздо больше удивляют и расстраивают. Например, то, что российская интеллигенция до сих пор ведет застольные дискуссии на тему, хорошо ли это — современное искусство? Что нами манипулируют, что король-то голый. Все это выражает агрессию, что само по себе странно, потому что терпимость к инаковости — вещь базовая. Гомосексуализм — это хорошо или плохо? Черные и белые могут сидеть на одной скамейке? Такой тейбл-ток поражает. Когда ты приезжаешь в Берлин, Лондон и видишь в художественных пространствах детей, которые там растут, ты понимаешь, что они никогда не зададут таких вопросов.

8

— Сколько вещей для серии вы снимаете? Насколько строгий фильтр по отношению к количеству работ в ней?

— Я сама себе строгий цензор. Если надо, снова приезжаю на место и переснимаю. У меня три сумки аппаратуры, «Хассельблад», среднеформатный кадр, не цифра, а пленка, экспонометр. Такие условия — это ответственность, и на сам процесс они накладывают отпечаток: не может быть бесконечного количества снимков, модели устают, фотограф устает, и кадр ставится более тщательно. Усталость тоже накладывается на результат. Я не зациклена на пленке и легко могла бы перейти на цифру — если бы чувствовала в этом необходимость Я очень внимательно отношусь к цвету, к деталям. Я снимаю документально-постановочные фотографии. В них есть та грань документального, которая крайне важна. Это все не могло бы происходить ни в павильонах, ни в выхолощенном пространстве: это бытовые натуральные детали, это настоящие люди, а я как художник привношу специфическую атмосферу.

9

— Разделение на фотографию цветную и монохромную обосновано идеологически или зависит от проекта?

— Я начала с ч/б и ушла к цвету. Одна из последних серий «Средний возраст» была в черно-белом — значит, я видела в этом смысл. Я не смогу вам дать логический ответ на этот вопрос. Но последние годы с цветом мне работать было интереснее.

— Решение серии «Мужчины в моей жизни» в красном как-то концептуально обосновано?

— Не могу сказать, что это моя самая любимая серия. Я делала ее цветной, а в процессе она изменилась. Есть некое лукавство с ней — я себя снимала, может, чуть красивее, чем задумывалось, и она получилась более гламурная, чем это можно было бы честно сделать. Но жизнь она такая: никто не обещал, что будет честно. Мне показалось, что красный цвет адекватен заданной теме, он ее выделил и собрал.

5