В отличие от сибирского панка, кинематограф Сибири еще не стал культурным феноменом. Но готовится: на Канском фестивале фильмы региона уже составляют отдельный блок, а омский хоррор «Споры» идет в американском прокате.

spores_015 «Споры» (2011). Реж. Максим Дьячук

Есть такое устоявшееся выражение — «запах свободы». А кто что понимает под ним — загадка. То ли порох, то ли кубинские сигары, то ли ружейная смазка. Вот спроси кого-нибудь по-джанниродариевски — чем пахнет свобода? — пожмут плечами. Хотя есть один вариант, который заставляет понимающих перемигиваться. Вот тут и популярная телеведущая в интервью с популярной же панк-группой (думаю, пояснять кто имеется в виду, не надо) не забыла упомянуть про единственный реальный сорт этого амбре, встречающийся в природе — дескать, никогда не думала, что он бывает настолько конкретным.

Чтобы почуять этот запах, надо сесть в самолет, оказаться в конце пути в красноярском аэропорту «Емельяново», сойти по трапу в ледяную жуть русского поля экспериментов. И глубоко вдохнуть носом этот странный дух. Здесь как будто вечный Новый год, сюда убегают Деды Морозы между праздниками. Это запах сотен паленых елок, от которого натурально становится дурно с непривычки. Но стоит тебе его разок унюхать — понимаешь: вот он, неизвестный тебе и всем остальным, но многажды упомянутый запах свободы. И он теснейшим образом взаимосвязан с местом, одно определяет другое. Американский аниматор после путешествия вылезает наружу, в ночь и холодрыгу, вдыхает носом, как герои мультиков пытаются понять, что приготовлено на обед, и радостно восклицает: «Ууу! Сайбееерия!»

Кино передавать запахи не умеет, что бы ни придумывали маркетологи, чтобы заманить публику на «Детей шпионов». Да и в Сибири никогда особенных кинематографических традиций не было: в отличие от Урала с его Свердловской киностудией и сильной документалистикой, тут разве что имелась дежурная советская отписка — Сибирская студия кинохроники: такие ляпали в каждом регионе без капитальной индустрии, чтобы поставить галочку по части «кинофикации». Эти два факта — одной природы: исключения, которые просто созданы, чтобы подтверждать правило. А правило это — не столько сам факт существования сибирского кинематографа, сколько отдельные его свойства.

kansk Плакат XII Международного Канского кинофестиваля

Роль Сибири в составе России — тема отрефлексированная. Про это написана не одна капитальная и интересная книжка. И в каждой второй в качестве характеристики местности приводятся бесчисленные чиновничьи петиции, циркуляры и секретные доклады всех времен, из которых следует одно — за Сибирью нужно глаз да глаз, это территория опасная. В XIX веке колония вселяла, если верить этим бумагам, страх как «Русская Америка» — в том смысле, что сейчас возьмутся крепкие мужики за ружья, отвоюют независимость, и пиши-пропала целостность государства. Здесь никогда не было подневольных — все были, так или иначе, свободными. В циркулярах даже подумывают, не лучше ли ссыльных отправлять куда-нибудь подальше, а то уж больно серьезное влияние имеют карбонарии всех сортов на коренное население. Учат всяким гадостям — читать, писать, поставляют сомнительную литературу. Получается, что нынешние сибиряки — или полное отрицалово, свинтившее со столичных харчей куда подальше, или потомки таких же отрицаловых. С одной стороны — бандюганов, осевших за Уралом зеков, с другой — физиков-лириков, обитателей научных городков, вроде персонажа «Копейки» Ивана Дыховичного. Того, который свою «копейку» собирался Галичу дарить.

Сибирское искусство — будь то картинки Дамира Муратова или местный лютый панк — совершенно не производит впечатления чего-то сделанного. Долгими зимними вечерами или короткими летними ночами — не суть. Все это как будто само выросло. Кино тоже — само выросло, из обычного желания снять, которое принято считать за моветон. Чистая ерунда, оправдание, придуманное лентяями и трусами, которые боятся, что снимешь, нарисуешь, напишешь — на смех поднимут, дразнить будут «бе-бе-бе, знаменитый омский режиссер». Хотя именно это желание, назовите его хоть графоманией, хоть провинциальным синдромом, дорогие мои столичные штучки, больше всего подкупает. И, скажем, в омской ленте «Инсайт» Дениса Павленко — снятом свадебным оператором гиньоле про режиссера, который хочет быть независимым, а злодеи-коммерческие прихвостни ему всячески мешают реализоваться (подбрасывают наркотики, например) — именно это желание снять фильм, прущее с экрана, и подкупает даже не знакомого с русским языком и потому не улавливающего каких-то чисто диалоговых огрехов зрителя. Позволяет ему понять и принять фильм — потому что везде хотят снимать, хоть в Сибири, хоть в Москве. И тут уже включаются ландшафт и гены. Потомки бандитов и ученых просто берут и снимают, не думая про «бебебе» коллег по работе и друзей по детскому садику.

 

 

В Сибири есть и цементирующий состав, который эти разовые попытки снять «что-то» делает тенденцией и явлением. Естественно, нормальная кинематография не может развиваться без институции, которая бы ее поддерживала, теребила, выводила из герметичности. Для Сибири это — Канский фестиваль, тоже штука характерная. Про название все наверняка и так знают — как Андрей Сильвестров и Павел Лабазов ткнули пальцем в карту, нашли город и смеху ради решили там устроить форум экспериментального кино. Видеоартисты приехали — и тут же банально выхватили от местных жителей, которым «Волга-Волга» с Мамышевым-Монро показалась недостаточно кинематографичной. Но через год выяснилось, что эти самые «местные» уже сами наснимали видеоарта на пару фестивалей вперед и вообще готовы, что называется, к сотрудничеству. Как итог — небольшой стотысячный райцентр Красноярского края оказался натурально захвачен искусством. Полуразвалившийся аэропорт превратили в большой арт-объект, отдав его на растерзание французским архитекторам. Местные помогают прибивать рейки и натягивать канаты — а потом с гордостью прогуливаются вокруг своего творения. Еще приезжал Хаим Сокол — с местными мужиками врывал в землю шпалы, делал паблик-арт памяти зеков, погибших на стройках. В общем, такая мечта просветителя, если бы последний знал о существовании современного искусства и кино. Город художников — чистая утопия, исключительно постыдным желанием, называемом еще в быту «творческим зудом» воплощенная в жизнь.

Как институция Канск тоже работает — это не то, чтобы просто приятная (около)профессиональная тусовка с современным искусством и пивом «Абаканским» (вкуснейшим на земле, кстати — на этикетке написано загадочное «вода, хмель, солод и маленькие секреты абаканских пивоваров»). При Канске состоит кампус, в котором как раз эти самые «желающие» создают короткий метр под чутким присмотром старших товарищей. Которые их, кажется, немного даже побаиваются — размах сибирской души широк. В прошлом году, например, сибирские панки «переномовали» группу НОМ: те приехали делать с ними серию фильмов по мотивам сказок народов СССР, и только успевали уворачиваться от фонтанирующей фантазии младших товарищей.

 

 

В прошлом году в Канске же сделали то, что должны были бы сделать давно — собрали отдельный блок местного кино. Диапазон оказался прямо-таки ужасающим, но тем цельнее картина, как ни странно. В блоке сибирского короткого метра нашлась и странная социальная реклама про вред энергетических напитков, вылепленная из пластилина, и нормальное экзистенциальное кино про пенсионера, делающего песочные часы. Но ударным шедевром сибирского короткого метра в прошлом году стала картина «Сновидение» простых красноярских школьников Григория Жгилева и Ильи Медведева. И опять про творческий зуд: двое подростков сделали фильм про то, как они хотят сделать фильм. Мучаются, рубятся в какие-то компьютерные игры, пишут сценарий, и наконец под песню группы «Кино» снимают видовой эпос про солнечное затмение. При всей экстраординарности — очень показательная вещь и по части этого самого «кино про желание снимать кино», и по манере «фильм без тормозов»: скажем, в сорокаминутной ленте пять минут занимает компьютерная бродилка, прокомментированная, как футбольный матч, одним из героев.

Логичным выходом из этого заколдованного синефильского круга стал главный успех сибирского кино — «Споры» Максима Дьячука. И творческий, и коммерческий, и фестивальный. Омский мастер спецэффектов пробавлялся коротким метром и нехитрыми зарисовками, пока, наконец, не собрался с силами и не снял молодежный хоррор. Компания подростков отправляется в путешествие и по дороге наталкивается на заброшенный советский химзавод. Выясняется, что населен он питающимися человеческими телами монстрами, теми самыми спорами.

То, что было потом — еще интереснее. После пары показов в Омске Дьячук выложил в сеть трейлер. На него наткнулись создатели канадского фан-сайта о хоррорах, написали о фильме. Дальше — больше: фильм, в итоге, купили для проката в Штатах и Канаде, в Японии он вышел на дисках. И только проделав такое специфическое кругосветное путешествие «Споры» вернулись в Россию: просто по юридическим причинам показать фильм до конца проката и выпуска на DVD было нельзя до осени прошлого года.

 

 

Тут и правда все само, без вмешательства садовода вырастает (декабристы, говорят, в Иркутске выращивали виноград). Воздух, видимо, такой — правда. Иначе не объяснить такую судьбу дебютного фильма компьютерных дел мастера. Нигде, кроме Сибири, не найдется достаточной наглости, чтобы вот так взять и снять с кондачка, не следуя аккуратно канонам и правилам маркетинга, не разыскивая крупные бюджеты по министерствам, сделать полноценный большой фильм за две копейки. А потом еще заработать на нем. В «Спорах» есть как минимум один план, достойный учебника по истории кино — в определенный момент к молодежи, пожираемой чудищами, присоединяются местные менты на УАЗике. И вот желтый «бобик» стоит у химкомбината, а над ним — черное от дыма и взрывов (которые тут тоже имеются, само собой) небо. То, что этот исчерпывающий образ хоррора по-русски пришел не со студии «Базелевс», не с Первого канала и не из минкульта — тоже характерно. Такие сермяжные проговорки могут только в зоне тотальной воли вырасти. Говорят, еловый дух полезен легочникам — потому их и сажают в санаториях. Наверняка у них там, в Сибири, какие-то свои елки. Не санаторские — легочникам здесь не место. Не обошлось наверняка без еще каких-то особых споров.