Глава архитектурного бюро «А.Лен» Сергей Орешкин поговорил с ART1 о судебном квартале и женском засилье в профессии, гонорарах и конкурсах, а также торговле бусами и Петербурге как кадровой пустыне.

2014_01_14_Oreshkin Сергей Орешкин

— Недавно закончился конкурс на судебный квартал, в которой победил «имперский» проект Максима Атаянца. Как вы прокомментируете эту ситуацию?

— Это непростая, многослойная тема. Во-первых, процедура была не очень правильная, конкурс был организован наспех. Конкурсантов пригласили по номиналу: тех, кто участвовал в предыдущих конкурсах и тех, кто близок к Управлению делами президента: мастерская Атаянца, мастерская Меркурьева. Максим Атаянц давно известен своими категоричными взглядами и приверженностью к классической архитектуре. У меня двойственное отношение к архитекторам, которые жестко придерживаются какого-то стилевого направления. Мастеров, которые сразу нашли свою тему и проповедуют ее, довольно мало.

— С возрастом архитектор становится более консервативным?

— У каждого своя история. Я имею в виду мастеров, которые добились всемирного признания — это Ричард Мейер, Херцог и де Мёрон, Алвару Сиза Виейра. Максимальный потенциал архитектор имеет сразу по окончании вуза: ты молод и позитивно-агрессивно заряжен. Я вспоминаю себя в 20-25 лет: петербургскую эклектику я тогда воспринимал как серую, рядовую застройку. Сначала мы не обращали внимания на эту архитектуру как на буржуазную, потом как на скучную: в ней нет объемного куража и авангарда. Потратив годы на ее изучение, я понял, что рисовать такую архитектуру непросто, почти невозможно: это будет либо суррогат, либо пародия на эклектику. Навыки утрачены. Работа архитектора требует ежедневной тренировки, как в спортзале. И надо все время смотреть, что же происходит в мировой лиге.

Мне кажется очень показательным пример моего любимого Фрэнка Ллойда Райта. В Америке о нем написано около двух сотен работ. Начинал он с коттеджного проектирования, лет 20 на это потратил. В какой-то момент он отправился на окраину Чикаго и построил там коттедж с мастерской на 12 человек. Представьте современного российского архитектора, который организует мастерскую где-нибудь в Сестрорецке или Красном Селе, — это почти немыслимо. Затем Райт становится знаменит, в 1937 году создает Дом над водопадом — лебединую песнь конструктивизма и авангарда — и еще около пяти крупных проектов, начинает преподавать. К концу карьеры у него начались невероятные провалы в работе, большие перерывы между проектами, когда он почти ничего не делал, хотя от него все время ожидали каких-то событий. И он выдавал тяжелые, декорированные, неинтересные вещи. В этом для меня — метаморфоза возраста. Я всегда говорю: нужно сохранять наивность до самых старых лет! Такие архитекторы, как Максим Атаянц, которые выбрали для себя границы определенного стиля — героические люди вообще. Этим страдают многие авторы. Но это дает им узнаваемость.

— А вам самому какой стиль ближе?

— Я всю жизнь был апологетом русского авангарда и в меньшей степени других стилей. Для меня лучшими были и есть Чернихов, Мельников, Голосов, Леонидов, Хидекель. Классицисты — Жолтовский, Месмахер, Щуко. Модернисты — Лидваль, Шехтель, Перетяткович. Классике три тысячи лет, и ее дух неубиваем, но сейчас интереснее исследовать другие направления. В молодости я грезил археологией.

04-proekt-gosudarstvennogo-centra-sovremennogo-iskusstva-na-hodynskom-pole Проект Государственного центра современного искусства на Ходынском поле

— Сколько людей работает в вашей мастерской?

— Мы очень быстро расширились. К 2006 году у меня работало 120 человек — тогда такого не было ни у кого. Сейчас около 80 человек в штате. Раньше мы занимались всем: рабочкой, генпланом, конструкцией, поэтому и состав был больше. Теперь 70% наших сотрудников — архитекторы, для прочей работы мы нанимаем сторонние компании, а штатные конструкторы и инженеры курируют их работу. Для архитектурного бюро такой формат лучше.

Я сам выходец из госконторы — «Гипроторфа», структура которого отличалась от «ЛенНИИпроекта», ведущего института. В «ЛенНИИпроекте» ГАП — фактически менеджер проекта, и эту позицию переняли все наши мастерские: Митюрев, Герасимов, Явейн. Людей с инженерным образованием, которые управляли бы архитекторами, у них не было. А у нас они были с самого начала, и это очень нравилось клиентам. Но тут же выяснилось, что быстро собрать рабочую команду — нельзя. Санкт-Петербург — настоящая кадровая пустыня. Настоящих, по-немецки правильных инженеров и архитекторов очень мало. Несмотря на то, что есть ГАСУ и Академия художеств, которые ежегодно выпускают множество молодых специалистов.

Есть непреходящая проблема — мальчишкам пробиться через стену поступающих девчонок. Любая, даже самая гениальная, девочка рано или поздно становится мамой — и все, ее нет. Когда она возвращается из декрета, 30% запала и задора теряется. Мы бы и рады брать на работу мальчиков, да где их возьмешь. У нас сегодня 50/50, и это даже лучше среднего положения на рынке, потому что при выпуске на 90 девочек будет 10 мальчиков, и из них — три араба и два китайца, с которыми вообще работать невозможно: они не чувствуют ни языка, ни местной культуры.

Одно время был еще такой тренд — переезд архитекторов из регионов сюда. Можно совершенно объективно сказать, что это очень сложный процесс: культура вырастания в провинции сильно сказывается на восприятии, в том числе пропорций. Все другое. Эти ребята слышат тебя хуже, чем выпускники Академии или ГАСУ. Раньше я относился к этому более демократично и считал, что перед архитектурой все равны, но это оказалось не так.

— Ваш основной рынок — это Петербург или все-таки Россия?

— Мы, наверное, самые региональные из местных студий: Новосибирск, Ярославль, Сургут. Только, может, Явейн, который в последнее время много работает в Казахстане, обошел нас в этом. Мы разве что в Сочи не прижились. Было около десяти попыток заполучить туда нашу студию, и каждый раз это вызывало аллергию. Мы чувствовали себя совершенно лишними среди этих монстров. У них цель — денег получить, а мы там со своей архитектурой носимся. Зачем? И «Газпром», и потанинский курорт «Роза хутор» нас тащили, и каждый раз была одна и та же история, распространенная среди бюджетных заказов: кто-то чего-то порисовал, у него не получилось, но 70% денег уже куда-то исчезло. И нам говорят — осталось 30%, сделайте нам красиво, будете у нас субгенпроектировщиками. То есть мы «ген» — отвечаем за все — и одновременно «суб». Мы на такое больше не подписываемся. Гуд бай, ребята. Рисуйте сами.

06-proekt-zdaniya-nizhegorodskogo-oblastnogo-suda Проект здания Нижегородского областного суда

— Сильна ли сегодня конкуренция между архитектурными бюро? Вам приходится биться за проект?

— Эту парадоксальную ситуацию конкуренцией не назвать. На рынке элитной архитектуры, качественной, с большим креативным запалом — конкуренции нет. Сколько создал Господь талантливых архитекторов — столько и будет: 1,5%. Конкуренция происходит не на рынке интеллекта и таланта, а на рынке цены и выживаемости. И в этой ситуации мы страдаем очень сильно. Есть гигантское количество архитекторов средней руки, которые выигрывают ценой. У нас порой до 70% нашего бюджета уходит на налоги.

— Я имел в виду конкуренцию с первой десяткой архитектурных студий.

— Сейчас распространены так называемые тендерные миксы: в них могут быть и первоклассные студии, и бюро типа «Бздю» и «Блямспроект», которые проектировали трансформаторные подстанции на Киришской ГРЭС. Если у компании нет портфолио — она точно «левая». Потому что с 2003 по 2007 год работы было столько, что 80-летних архитекторов с пенсии звали работать, мертвых поднимали. Бывает, объект идет сразу, с первого эскиза, а бывает, полгода ходишь вокруг него, и к тому моменту, когда он родится, тебя уже задергали — заказчикам же надо быстрее деньги зарабатывать. Тогда гнали страшно, авансы платили вообще без договора — отсюда такое количество откровенных архитектурных ошибок, допущенных в период с 2000 по 2008 год.

— Это не связано с тем, что архитектурные студии «ложились» под заказчика, позволяли ему активно вмешиваться в архитектурное проектирование?

— Связано, конечно. Это тяжелый диалог и постоянное давление. Приведу в пример нашу работу над «Эгоистом» на углу Восстания и Рылеева. Мы очень долго рисовали, потратили много энергии. А это дом на 3000 квадратных метров, маленький объект, просто в знаковом месте стоит. Когда контуры начали вырисовываться, в процесс вмешались заказчики, им хотелось что-то там еще привнести. Потом они поняли, что сроки уходят, остановились, и вдруг возникли экономические вопросы. К нам стали приезжать команды клерков нижнего звена, которые отвечают за контрактацию фасада, например. И тебя начинают валять и говорить, что им ничего не нужно, потому что квадратный метр фасада стоит три доллара. Нас продавливали на дешевый китайский керамический гранит. Каким-то чудом нам удалось их убедить этого не делать, показав, что это такое. Но мы потратили месяц на переговоры. Было очень неожиданно слышать от их коммерческого директора грязные матерные угрозы. Срезай то, срезай это с фасада, а на следующее утро почему-то ждут, что кто-то им все начертит, исполнив их приказания. Удивительные люди.

02-zhiloy-dom-egoist Жилой дом «Эгоист»

— Случались ли серьезные конфликты, когда приходилось выходить из проекта, не закончив работу?

— До экономического кризиса выйти не давали. А после 2008-го началась ревизия финансов и пошла целая серия арбитражей. До сих пор эти хвосты тянутся: либо ты уберешь лишний карниз из дорогого материала, который был заложен до кризиса, либо мы тебя будем таскать по судам. Года три назад я сказал заказчику: «Я выхожу из этого проекта, потому что он не соответствует ранее согласованным решениям. У нас есть документы, по которым здесь должна быть декоративная кованая решетка, здесь — травленое стекло, а здесь — крыша из натурального материала. Вы мне предлагаете дрянь какую-то». Мне в ответ: «Ах, ты так? Ну, я тебя научу жить». Он приглашает какого-то эксперта, который пишет: «Да, в подвале есть два пятна запотевания на стене, в чем виноват Сергей Иванович Орешкин, и это стоит три миллиона рублей». «Ну что», — говорит мне заказчик, — получил? Либо три лимона, либо ты согласовываешь мне дешевый проект». «Не вопрос», — отвечаю я. И мы идем до конца — у нас очень сильные юристы: говорим, что заведем уголовное дело на этого эксперта, который в панике бегает и уже жалеет о том, что за 250 тысяч рублей согласился написать эту кляузу на меня, не спросив гидротехников. Такая война занимает два-три года.

У нас иногда идут арбитражи, которые негативно влияют на имидж на имидж компании, а новому заказчику же не растолкуешь сразу, с кем и почему у нас идет суд. Кто нас знает, те понимают, что мы реально пыхтим и горим, работая до упора. С другой стороны, к нам шпана не пойдет. В кризис мы напоролись на таких, взяв парочку средних клиентов. Это абсолютно невменяемые люди. Владельцы ларьков, желая расширить их до бизнес-центра, пытаются вести с тобой диалог так — я плачу деньги, а ты мне нализываешь все, что можно. Эта манера отвратительна. Чтобы потом нас не пинали за постройку Золотоносов и Сокуров, мы должны работать в партнерских отношениях. Архитектурная критика все-таки помогает расставить иерархию.

— Вы участвуете в конкурсах?

— В России шанс получить заказ после конкурса равен нулю. Раньше мы в конкурсах не участвовали вовсе — только в закрытых, которые потом превращаются в постройки. А последние два года мы стали очень активно участвовать и в открытых в конкурсах. Причина — только паблисити. Самое большое зло сегодняшних российских конкурсов — сговор менеджмента, который их организует, с одним из участников. Причем всем становится стыдно, потому что обосновать, что этот проект лучший — крайне сложно. Ну, потому что он плохой.

— Во многих архитектурных конкурсах обязательным условием является участие зарубежных архитекторов. Вы видите угрозу конкуренции с этой стороны?

— В России процветает такая «византийщина», что здесь выживают те западные компании, которые готовы в этом вариться. Таких компаний крайне мало — у них другие правила игры. Поэтому я на 100% уверен, что любая западная компания, которая здесь работает, находится под чьим-то патронажем. Конкуренции между нами нет. Нормальное зарубежное бюро в эту грязь не полезет: в той же Англии полно работы. Сюда идут мастерские третьего сорта, чтобы ободрать аборигенов и забрать цистерну нефти за бусы и два перочинных ножика. Если бы гонорары наших архитекторов сравнялись бы с западными и у нас было бы два-три года на адаптацию, то проекты делались бы хорошо и спокойно. Но еще есть одна проблема: дикая разница в работе российского и западного менеджмента. Мы пробуем работать на западного заказчика, который строит здесь. Настолько позитивнее работать с европейским менеджментом! Он всегда внимательно тебя слушает. Ответственность, которая налагается на архитектора, вызывает у них дикое уважение: архитектор отвечает финансово за бюджет, и можно мгновенно получить судебный иск, если стоимость проекта заявлена 5 миллионов евро, а ты получил 20. Западные компании тендерятся пулами, и в пулах всегда есть консультанты: технический, инженерный, экономический. В тендере говорится: мы построим этот объект за 10 миллионов долларов за год. Эти слова пишет архитектор, глава команды. В России такой практики нет пока. Зарубежный менеджмент так уважительно относится к местным архитекторам, не зная, что у нас на них лежит не такая большая ответственность.

07-project-rossiyskogo-centra-nauki-i-kultury-v-kabule Проект Российского центра науки и культуры в Кабуле

— Архитектурные гонорары различаются между Россией и мировым пулом в разы?

— Пока да. Запад тоже меняется: он снижает гонорары. Но и российские падают. До кризиса российский гонорар за квадратный метр составлял минимум 60 евро. В Европе за эту же работу заплатили бы 100-120. Сейчас наш средний рынок составляет 30 евро, а западный — 50-60. Но ведь мы и не можем сравнять эти стоимости. Запад хитрит: у них 14 стадий проектирования. А наша стадия «Рабочая документация» — это где-то восьмая стадия у них, и за ней — еще почти столько же: по сдаче, по шеф-монтажу. Есть и другая проблема — западные проектировщики, работая в России, не говорят по-русски, как те же узбеки. Я считаю, что они обязаны вести работу на местном официальном языке. Чтобы быть понятыми. Почему Россия должна платить за то, что какой-то варяг не знает русского языка? Как по-английски объяснить, что нужен цвет «мокрый асфальт»? Там нет такого слова.

— Это усложнит работу западных архитекторов на нашей территории.

— Нет, это увеличит КПД наших российских денег. Три года назад я был в Чикаго. Мне рассказывали, что это дымный, пыльный город. Приехал — а где это все? Выясняется, что последние 20 лет Чикаго — самый экологически чистый город Америки, а богатеет он за счет инженерно-архитектурного экспорта по всему миру. В чикагском небоскребе сидит самая крупная в мире архитектурная фирма Skidmore, Owings & Merrill, у которой сотрудников чуть ли не 50 тысяч по всему миру, и они продают бусы арабам, нам, строят все огромные объекты инфраструктуры.

Своя архитектура — высотки, музеи, НИИ — была в России. А сейчас последние высотники уходят. Молодежь не воспитали, на большие проектные конторы плюнули. А я же помню, как это было, я тогда работал в госконторе. Только у нас в «Гипроторфе» работало чуть ли не 700 человек, мы обслуживали всю Россию — больницы, школы, офисные здания, коттеджи. НИИ, название которых начиналось с «ГИПРО» проектировали целые города, которые были привязаны к какому-то предприятию. Вдруг 1 апреля 1991 года в нашем проектном институте была дана команда Ельцина и Гайдара: денег не платить. Просто в один день перестали платить, и все. Все развалилось в одночасье. К власти пришли пьяницы, которые проснулись и обнаружили, что денег нет. А хозяйством своим надо заниматься.

— Есть ли у вас партнер или управляющий по денежным вопросам?

— У нас есть финансовая служба из трех человек.

— Существует ли такой порог, ниже которого вам проект уже просто не интересен?

— Нет, это очень дифференцировано. Тот же «Эгоист» — 3000 квадратных метров, но место-то какое. Оно деньги потом и принесет. Или объект может быть не в таком хорошем месте, но клиент готов к экспериментам, как произошло с «Графтио», многослойным пластинчатым домом. Мы вообще-то рисуем сложную архитектуру. Это сейчас начинается период спада. Множество наших коллег, особенно возрастных, переживают не лучшие времена. Но тяжелее тем, кто не привык работать. В середине 2000-х на бюро «А. Лен» многие мои коллеги указывали как на компанию с потогонной системой работы. Только в последние кризисные годы я не работаю по субботам. До этого мы годами работали шесть дней в неделю. Я молодым ребятам всегда говорил: «Забудьте про выходные лет на 10—15, и станете очень известными».

03-zhiloy-dom-na-graftio Жилой дом на улице Графтио

— Как молодым пробиться к заказам, к реальным объектам?

— Очень просто: приходит тебе маленький идиотский заказ — сделай так, чтобы это было круто. Не ожидай, что тебя похвалят, будь готов к тому, что о тебя вытрут ноги. Не получилось здесь — плюнь, иди дальше. Но самые яркие вещи копи в портфолио упорно и педантично. Неважно, что — интерьер квартиры или бизнес-центр. Сделай так, чтобы тебя было видно на фоне твоих коллег.

— А конкурсы?

— Это хорошая тема, но этого мало. Нарисованная картинка — пустая, в ней очень легко обсчитаться. Чтобы на картинке было проверено, как у немца — большая редкость, таких педантов нет на рынке. Вторая проблема — отсутствие бэкграунда. У картинки должна быть легенда. Архитектор должен изучить историю места, придумать фабулу. Просто рисовать картинку — работа бесполезная.

Молодому автору необходимо также аккуратно выбирать компанию для работы. В нашем городе авангардисту и пойти-то некуда. У всех мастерских своя специфика. Кто-то делает очень большие объекты, и здесь молодому архитектору добраться до креативной части практически невозможно: он будет расти очень долго и потеряет весь задор — дадут, может быть, порисовать какую-нибудь розетку. Не надо идти в такие объемы. Стоит идти в компанию, где рисуют.

— Молодому архитектору всегда необходимо пройти школу крупной мастерской или можно сразу стартовать соло?

— Это коллективная работа. Если ты хочешь реализовать объект хотя бы на 5 тысяч квадратных метров, это уже работа для коллектива минимум в пять человек. Россия отличается в этом смысле неразборчивостью: маленькие объекты уходят мелким компаниям, хотя размер совсем не означает его простоту. Коттедж имеет полный набор элементов, необходимых архитектору в работе. Но молодежь сегодня не учат, что надо доживать объект до конца стройки. Надо курировать проект до финального рукопожатия с клиентом, который оставит о тебе добрую память. У нас же молодые архитекторы убегают с объекта еще на состоянии эскиза.

— Вы принимаете участие во всех проектах, которые делает «А.Лен»?

— Да. Ни один объект не делается без моего ведома. Недавно я попробовал сделать два больших конкурса, в которых постарался не участвовать вообще и дать нашим молодым архитекторам поработать над крупными обстоятельными вещами. Выяснилось, что это слишком высокий уровень для молодых. Им не хватает учителя. Не додумав, начинают делать картинку и — красить проект. Вот это самое любимое дело — не придумать проект, а сделать его красивым.

— А где еще студентам тренироваться, как не на конкурсах?

— Это по-другому делается, через трехстадийный конкурс и двойную фильтрацию работ. Выходит новый закон, по которому в конкурсное жюри должно входить не менее 50% специалистов-профессионалов. Все устали от ситуации, когда в жюри сидят какие-то странные люди. Как в конкурсе на судебный квартал: Алиса Фрейндлих, Олег Басилашвили. При всем уважении, качественно оценить проект им почти нереально.

05-proekt-zhilogo-kompleksa-na-barochnoi Проект жилого комплекса на Барочной улице

— В историческом центре можно строить?

— Строить нужно — 100%. Хотя бы потому, что все стареет. Нам самим же будет больно смотреть на то, как центр ветшает. Мы это проходили в брежневские времена, когда фасады отваливались кусками. И ветшают не только фасады, но и внутренность дома, сети. Если дом не отапливается, он умирает мгновенно. Надо смотреть, в каких функциях используется это жилье, потому что разрыв между спальными и офисными районами оказался совершенно неимоверным на сегодняшний день. Миграция дневная и вечерняя представляет огромные укаты.

Градозащитники затоптали многие хорошие идеи — кластер на территории завода «Русский дизель». Если бы этот проект реализовался, то ряд офисных зданий из центра бы выехал. Вместо этого мы получаем Невскую ратушу — но когда это все заживет, мы все уже умрем. Центр надо постоянно обновлять — не так грандиозно, как это делали барон Осман и Наполеон, или финны, которые после войны убили всю свою деревянную архитектуру. Единственное средство — это публичность. Каждый объект, который мы хотим снести, должен быть изучен под гигантской лупой — в конкурсах, публично, в прессе. Все заранее будут знать, что втихаря снести не получится.

По каждому объекту до 1917 года должна быть очень долгая процедура. Но 1917 год — тоже абсолютно необъективная дата. После революции появился конструктивизм, авангард — стиль, который повлиял на всю мировую архитектуру, и в России он охраняется из рук вон плохо. Кроме византийского нарышкинского барокко, это единственный истинно русский стиль. А как же соцреализм и функционализм до 1983 года, постмодерн — тот же детский сад на улице Джамбула — которого тут крупицы? Да что там — у нас советских объектов раз-два и обчелся: Пулково, БКЗ «Октябрьский», Морской вокзал, Гребной клуб. Их надо охранять. Градозащитники вообще об этом не думают. А у нас нет времени бегать с флагами.

08-proekt-sportivnogo-kompleksa-dlya-komandy-ska Проект спортивного комплекса для команды СКА