Джон Кейдж «Лекция о Ничто». Театр Post (Санкт-Петербург). Режиссер Дмитрий Волкострелов. Исполнители: Иван Николаев, Алена Старостина.

DSC_0498 Фото Юлии Люстрановой.

I have nothing to say

and I am saying it

and that is poetry

as I need it 

John Cage «Lecture on Nothing»

Трудности перевода, как правило, оказываются недооцененными. Перевода не просто текста с языка оригинала на другой язык, но и самих знаковых систем, методик, событий, практик – другого. Прецеденты последнего времени в самых различных сферах оказываются  скорее прямыми проекциями опыта зарубежного современного искусства, ставшего доступным после долгого периода отсутствия концептуального обмена и потому требующего значительных усилий форсирования пробелов и настойчивого закрашивания белых пятен. «Новое» производится ни чем иным, как переносом, и именно с этой позиции можно говорить о том, что вопрос о переводе как таковом не ставится вообще. Многочисленные радикальные эстетические инициативы в ближайшем приближении оказываются неотрефлексированными повторениями уже минувших войн за образы (искусства, политики, науки), копи-пастом со щепоткой локальной соли. Зрителя просвещают, предоставляя ему, словно на ярмарке, неизвестные прежде блага авангардных техник. В такой ситуации усмотреть смыслы в отдельно взятых произведениях становится все сложнее, так как необходимость если не углублять, то максимально отстранять взгляд требует больших усилий. Дмитрий Волкострелов в своей постановке «Лекции о Ничто» композитора Джона Кейджа распыляет критическое отсутствие – он просто не дает на эту постановку смотреть.

DSC_0554 Фото Юлии Люстрановой.

Анти-событие и кризис репрезентации

Показы «Лекции о Ничто» «Театра Post» проходили в Санкт-Петербурге дважды, каждый – в течение трех дней. На каждом из этих показов могло присутствовать не более 12 зрителей, то есть в общей сложности постановку смогли посмотреть 72 человека. Здесь отмечается характерная (для нынешнего искусства можно сказать уникальная) черта всего корпуса работ Волкострелова – обращение к залу, к публике заменяется аккуратным обращением с пространством репрезентации, исключающим масштабность происходящего и  сохраняющим необходимую чистоту высказывания. Пространство «Тайга», в котором действие имело место, позволяет как нельзя лучше сработаться с этой требуемой тишиной – в девять вечера в здании не слышны ни музыка, ни громкие голоса. К стулу каждого зрителя сопровождает человек с фонарем сквозь темноту. В середине комнаты установлен затянутый белой тканью параллелепипед, напротив каждой из сторон которого стоят по три стула. Внутри этой двухметровой конструкции располагаются две тени – мужская и женская, голоса которых из динамиков произносят полный перевод оригинального текста “Лекции о Ничто”.

Публика, помещенная в это замкнутое пространство, оказывается, собственно, объектом события, точнее – анти-события, события, завуалированного отсутствием – тотальная отсылка, которую делает режиссер к автору «Лекции о Ничто», здесь оказывается касательным цитированием, помещением "ничего" в зависимость от репрезентативной функции. Именно так Волкострелов продолжает критиковать системность и укорененность этой функции с позиции искусства. Это не подрывная эстетическая деятельность, не резкий жест, и даже не медленная провокация, хотя и способная вызвать у зрителей стремление к высокопарному отрицанию (http://ptj.spb.ru/blog/proshhanie-dmitriya-volkostrelova/). Режиссер не показывает Ничто, не показывая ничего – вся работа становится сама по себе декларацией независимости.

DSC_0428 Фото Юлии Люстрановой.

Перенос / Перевод / Транспонирование

Всеобщая культивация фигуры Кейджа породила немалое количество известных постановок «Лекции о Ничто» (и наверняка огромное количество малоизвестных), среди которых наиболее важные сделаны театральным режиссером Робертом Уилсоном, работающим в жанре “театра художника” и американским поэтом Кеннетом Голдсмитом, основателем портала визуальной, конкретной и саунд-поэзии UbuWeb. Оба этих примера объединяет характерная тактика сращивания – у Уилсона метафорически стыкуются театральное действие и текст в образах визуализации, у Голдсмита – голосовое исполнение (речь) метафорой взаимодействует с природным изменением светового фона. Подобные варианты трактовки не выходят за границы переложения, переноса текста в пространство акта исполнения с добавлением перформативного акцента. Несмотря на то, что здесь еще нет необходимости перевода с языка оригинала на другой язык, не происходит перевода идеи оригинала в новое пространство актуализации, обращение к оригиналу сводится к факту цитаты.

Вкладывая в голоса читающих перевод текста, постановщик сразу оказывается под прицелом критики: «Лекция о Ничто» построена на постоянном акцентировании ускользающего положения слова «nothing» в английском языке, что уже предполагает некоторую степень непереводимости: «I have nothing to say» («Мне нечего сказать») – дословно – «У меня есть ничто сказать», кроме случаев, когда «ничто» субстанционально («Nothing is not a pleasure when one is irritated» — «Ничто не доставляет удовольствия, если ты раздражен»). Поэтому режиссер вынужден смещать этот акцент, переводить его в другую плоскость.

Волкострелов, как и его предшественники, в определенной степени отказывается и от технической музыкальности, на которой настаивал Кейдж (будучи в большей степени композитором), в пользу игры света: все пять частей оригинальной текстовой партитуры сопровождаются пятью режимами освещенности комнаты, так проявляется драматургия переходов в произведении. Глубина этих перемещений транспонирована из модуса музыкального в модус пространственного: от тени читающего в полной темноте она приходит к плоскости белой конструкции, затем к теням зрителей, освещенных со спины, затем снова внутрь конструкции и в завершение падает на плоскость белого потолка.

Тем самым происходит обман ловушки переноса – оригинальная концепция транспонируется в место (комнату), раскручиваемую пространственно – плоскостями и светом.

DSC_0508 Фото Юлии Люстрановой.

Искусство для Искусства

Произносимая речь в этом произведении «Театра Post» сводится до звукового объекта – читающие фигуры не более, чем тени. Такими же тенями в одной из частей спектакля становятся зрители, которых, как указано выше, совсем немного. Произведение становится произведением для места, самим местом. Ничто здесь – последовательное снятие уровней репрезентации, анти-событие с определенным числом уровней, деконструкция театрального помещения до световой плоскости, публики и исполнителей – до их световых отражений. Высказывание уходит в чистый свет, который почти не имеет цвета – белая ткань, простыня, сон.

Искусство Ничто, которое не призывает ни к чему, не производит драмы. Спектакль для помещения, которого не существует, становится местом, в котором можно пребывать. Искусство для искусства, не ставящее философских вопросов, манифестирующее само себя, казалось бы, имеет возможность выйти из зоны риска популяризации и превращения в медиа-образ настоящего, удобный для репрессивных спекуляций. Однако фотографии Кейджа, которые вручают на выходе, являют собой тот самый лик прошлого, которое пытаются форсированно инкрустировать в локальный дискурс. Постепенно фигура этого художника все чаще используется в качестве маркера для обозначения подобий – тотемное доминирование позволяет исключить момент проведения различий между появляющимися оригинальными практиками. Именно тем способом, который давно принят на вооружение массовой культурой – выделением единичных фигур без выявления рабочих поверхностей. Концептуально пытаясь обойти расставленные ловушки, «Лекция о Ничто», поставленная Волкостреловым, попадает в объятия уже ждущей ее системы, которой она сопротивляется. Ничто захвачено.

DSC_0491 Дмитрий Волкострелов. Фото Юлии Люстрановой.