С 27 ноября 2013 по 17 марта 2014 года в Корпусе Бенуа Государственного Русского музея открыта выставка «Приглашение к обеду. Поваренная книга Русского музея». Аллегорический проект «наивно» пролонгировал виртуальный выставочный мегацикл, спекулирующий на неисчерпаемой теме российской национальной идентичности. Вот уже третий месяц экспозиция, включившая более 300 произведений искусства из собрания ГРМ и частных коллекций, поражает восприятие неискушенных зрителей. Если не поражает, то во всяком случае гармонично резонирует с подсознательными общечеловеческими ­­— не только российскими — инстинктами.

 img_2850

Энтропия

Матерыми кураторами умело подобраны сроки проведения «гастрономического» мероприятия, которое приправит множество праздничных неомещанских застолий: Новый год, рождественские праздники, 23 февраля, 8 марта, повезет — и Пасха-2014. Имея успех у широкой публики, проект органично влился в ее легкомысленный и ненавязчиво регулируемый бездушной властью дрейф на психофизиологической «фундаментальной» глубине. Точнее сказать — в плоскости вчера казавшегося фантастически измышленным, но теперь уважаемого нами, более чем реального человека-животного (см., например, кто такой homo sacer у Дж. Агамбена) современного общества потребления и изобилия. О последнем энергично наговаривают незамысловатый текст симулякры-экскурсоводы, которым рассеянно внимают бесшабашные школьники-статисты. В залах во время проведения детских экскурсий по-праздничному шумно. «Чем больше, тем лучше», — вторит экскурсоводам зловещий монитор, навязанный зрительскому восприятию в последнем экспозиционном холле. Слоган (в транслируемой телевизионной программе с канала НТВ он обосновывается скудостью голодного существования социальных низов, дорвавшихся, наконец, до настоящей жизни), раскрывает один из основных принципов организации выставки.

img_2922

Живой организм непрерывно увеличивает свою энтропию, или, иначе, производит положительную энтропию и, таким образом, приближается к опасному состоянию максимальной энтропии, представляющему собой смерть. Он может избежать этого состояния, то есть оставаться живым, только постоянно извлекая из окружающей его среды отрицательную энтропию. Отрицательная энтропия — это то, чем организм питается. Или, чтобы выразить это менее парадоксально, существенно в метаболизме то, что организму удается освобождаться от всей той энтропии, которую он вынужден производить, пока жив.

Э. Шредингер

Тема еды, вообще весьма скользкая, в России неоднозначна вдвойне. К тому же сегодня она встает в один массмедийный ряд с темами секса и насилия (на их циничный потенциал красноречиво намекают нам представленные на выставке живописные композиции И. Пестова «Любовь» (2013) и «Нежность» (2012); о них чуть ниже). В русской изобразительной культуре все три почему-то чаще всего разрабатывались — и продолжают разрабатываться — в экспансивном, брутальном ключе. Кураторы ГРМ склонны усиливать звучание этого регистра до достижения состояния бреда — вспомним выставку 2010–2011 годов «Избранники Клио. Герои и злодеи русской истории». Кровь, ужас, нагота человеческого тела — все это подается буквально, как бы недооформленное в тонкую материю искусства, «живописную субстанцию». Еда, как и зрелище, в европейской (да и рафинированной восточной, скажем) традиции коннотирована вкусом, для русского дискурса (в интерпретации ГРМ) это тема оборачивается очередным воплощением  принципа чрезмерного — но почти всегда в большей или меньшей степени безвкусного и ущербного — изобилия.

 img_2920

Танатос

Неоднозначность семантического подтекста «Приглашения к обеду» раскрывается во втором выставочном «отделе мяса», где перед вышеупомянутыми картинами И. Пестова иного зрителя вполне может накрыть чудовищный (так как заранее не просчитанный) смысл. На больших полотнах изображены процедуры пропускания кусков свежего мяса через винт мясорубки. (Администрация ГРМ не боится конфликтов с вегетарианцами или «зелеными», возможно, потому, что в не столь просвещенной либерально РФ в правовом отношении интересы таковых в принципе не учтены.) Метафорическая логика, запускаемая автором (а вслед за ним — заигравшимися с квазимассовым зрительским подсознанием мясниками-кураторами), придумавшим далеко не легко-ироничные названия для изображений сцен переработки недавно еще живого, — эта логика неожиданно вскрывает «подводную» суть всего обескураживающе прямолинейного проекта. Полотна Рембрандта или Сутина, изображающие мясные туши, являются образцами глубоко рефлективной метафизической живописи, мясо Пестова — это действительно МЯСО.

img_2859

Регуляция и контроль

Первые контролируемые эксперименты по метаболизму у человека были опубликованы Санторио Санторио в 1614 году в книге  Ars de statica medicina. Он рассказал, как он сам взвесил себя до и после приема пищи, сна, работы, секса, натощак, после питья и выделения мочи. Он обнаружил, что большая часть пищи, которую он принял, была утрачена в результате процесса, названного «незаметным испарением». <…> В ранних исследованиях механизмы метаболических реакций не были обнаружены, и считалось, что живой тканью управляет живая сила.

(Интернет-ресурс)

 Зародившиеся на выставочных площадках музея тяжелые низовые ассоциации, связанные с процессом переваривания пищи-зрелища (отнюдь не раблезианского — просто жуткого), рвоты, подразумеваемой дефекации, вообще с нечистотами и экскрементами, представляемыми в образе различной снеди, аппетитной еды столь убедительно, уже не покинут восприимчивого зрителя; он будет ждать гипотетического, последнего по экспозиционной логике зала… Естественно, его не будет. «Приглашение к обеду» убеждает, что сами авторы проектов не всегда успевают догнать конечные смыслы планируемых ими выставок; производимый ими продукт слишком часто предлагается вниманию зрителя в сыром виде. Невинная (в понимании кураторов) аллегория современной российской жизни благодаря своей откровенной прямолинейности перерождается в фантасмагорический, непредсказуемый для восприятия гротеск. Неуклюжая метафора навязывает клинический диагноз — обществу, самому музею, нам всем, неизвестно… Она до обидного нелицеприятна.

img_2875

Анонимная, безымянная власть, власть без лица

Гипотеза, которую я хотел бы выдвинуть, заключается в том, что в нашем обществе существует дисциплинарная власть. Под этим термином я имею в виду не более чем некую конечную, капиллярную форму власти, некую модальность, посредством которой политическая власть, власть вообще могут на самом нижнем уровне коснуться тел, приникнуть к ним, взять под контроль жесты, поступки, привычки, слова, — то есть тот способ, каким все эти власти, склоняясь вниз и приближаясь к индивидуальным телам вплотную, берут в оборот, преобразуют, направляют <…> «мягкие ткани мозга».

М. Фуко. Психиатрическая власть

Рассмотрим общую концепцию выставки. При самом первом приближении бросается в глаза внутренняя цезура, членящая экспозицию на два раздела: хорошенько спрессованный интенсивный и растекающийся экстенсивный. Это разделение совсем не наивно, но значимо, так как при очевидном эклектизме компилятивного в целом проекта оно дает понять, что смешав все и вся и погрузив тем самым зрителя в гетерохронную пучину безоглядного постмодерна, организаторы выставки тем не менее готовы ответить за традицию и, главное, за (российскую) историю. Интенсивный раздел выставки, уместившийся в одном зале — его можно назвать «историческим», — пунктирно намечает «событийную канву» русского патриархального быта ХVII–ХIХ веков (крестьянского, купеческого ли) и дворянской бытовой культуры, преимущественно ХIХ века. Сюжеты представлены сжато: каждый экспонат или витрина отвечают за целые культурные слои, не столько раскрывая темы, сколько называя их. Их функция сводится к стопроцентной симуляции — они напоминают ярлыки на письменном столе вашего ПК — подразумеваемых значений. Зритель быстро пройдет мимо экспонатов так как экспозиционные возможности перегруженного пространства не позволят успеть сосредоточиться, вникнуть в суть стремительно сменяющих друг друга ковшей, чаш, солониц, лубков, натюрмортов И. Хруцкого, «Гурьевского» и «Арабескового» императорских сервизов. Исключены рефлексия и созерцание: не так и важен смутно мерцающий смысл музейных симуляторов, при помощи которых экспозиционеры латают экзистенциальную нехватку историчности или трансцендентности.

img_2834

Нам предложены сухие перечисления пустых «имен» — предметов, функций, социальных страт, классов, ролей, профессий и т.д. Перед зрителем как бы разложены наборы полых выставочных оболочек, полупустых артефактов с подмоченной репутацией. Братина Василия Михайловича Волкова (XVII век), давным-давно утратившая собственную инструментальную функцию, в последние десятилетия прошлого века стала стремительно терять и свою музейную идентичность, репрезентативную доказательность. Благодаря дурной бесконечности технического воспроизведения образов — их внешности и формы только, безусловно, но этого вполне достаточно для нанесения непоправимой травмы интимным сущностям как объекта, так и воспринимающего (воспроизводимые образы) современного «субъекта» — сами тела, тело Музея, вообще вещественный мир вдруг обнаруживают себя в состоянии изживания стадии тотальной виртуализации, незаметной и безостановочной дематериализации, стадии незаметного испарения... Экстенсивный — его назовем «тематическим» — раздел «Приглашения к обеду» устроен еще проще, но более многословно. Организованный по темам-отделам (как в продуктовом советском магазине), он кое-как  организует выглядящий аморфным материал российской изо-продукции начиная с рубежа XIX—XX веков и по сю пору. Хронотоп внутри этой конструкции не работает, но кураторы выставки могут легко ответить требованиям диалогичности (прекрасным подспорьем для репрезентации таковой послужило выразительное видео Ю. Штапакова «Разговор» (2012), где инфернальный диалог на ларечном лотке ведут карп живой (по 160 р./кг) и судак свежий (по 200 р./кг); но мы-то знаем:  это все про нас, нас самих…), а также интерактивности: на торцах выгородок, членящих залы на тематические соты, висят «исторические» гастрономические рецепты — свой hommage кураторы направляют зрителю «в лоб»: бери и читай, здесь — готовь, ешь!

 img_2849

Живая сила

Нет слов для описания всего, что можно увидеть на экспозиции «Поваренной книги Русского музея». Хоть сколько-то полный перечень миметически «переваренных» художниками блюд — как утонченных изысков (в основном советской — все же какой-то безродной, где-то подрастерявшей национальную идентичность) кухни, так  и брутальных минималистских грубостей à la «водка-селедка», вообще всевозможных вкусняшек, — представленных на выставке, занял бы слишком много места. Отметим главное: сфокусировав внимание на ментальности среднего россиянина, на эффектах его инертного восприятия, кураторы проекта уверенно артикулировали мощнейший психофизиологический потенциал современного «постиндустриального» индивида — его животную силу наслаждения, поглощения и, в конце концов, агрессии, потенциального — и уже метафорически реализованного — уничтожения (себе подобных, подобного, Другого). Показанные произведения, дискурсивно репрезентирующие весьма непростую постсоветскую реальность, утопическим образом в очередной раз русифицировались и убедительно продемонстрировали народившуюся — но, к сожалению, далеко не уникальную в сегодняшней ситуации — абсурдную способность музейных экспонатов, артефактов и вообще произведений искусства, не только современного, истаивать, исчезать, не исчезая. В данном случае — трансформировавшись в собственный сюжет, объект изображения, нерасчленимую массу, в вульгарное богатство продуктов потребления. Текущий проект Русского музея, впрочем, как и многие ему подобные, предназначен в буквальном смысле слова для (статистически максимально эффективного) поглощения  —  не пищи, конечно, — жадного, но не внимательного потребления образов. Нам щедро отвалена возможность не таясь «заглянуть в кулуары» регулятивной власти, вдруг ощутить себя — как в детской сказке В. Ф. Одоевского — словно внутри простоватого (пока еще) механизма российского дисциплинарного управления. Не получив ровно никакого эстетического удовольствия от посещения выставки, мы можем только в резком фокусе наблюдать на ходу то, чем худо-бедно удерживается баланс экономической, политической — а также и эстетической — системы орбитального «кровообращения» нашей посконной нововременной медийной жизни.

Фотографии: Михаил Григорьев