Предисловие к публикации

Как видно, сама природа фотографии располагает к придумыванию новых жанров литературно-критического письма, способных эту природу уловить. Ведь фотография сосредоточена на частном, ее сердцевину всегда образует какой-то фрагмент реальности, выхваченный приведенным в действие спусковым механизмом камеры и заключенный в рамку кадра, как охотничий трофей. Но главное всегда остается за кадром. Возможно, искусство фотографии в том и состоит, чтобы отсекать это "главное", не давать ему просочиться в кадр, который при всей своей заполненности должен оставаться пустым - пустым от значения. Отсюда - сложность толкования фотографии. Как наполнить эту пустоту значением, не исказив сущности фотографии как медиума? Как поймать фотографию в дискурсивную сеть, так сказать, "живьем", не уничтожив ее в момент поимки? Задача почти нерешаемая. И все-таки некоторые пытаются ее решить. Сергей Спирихин (писатель, художник, член легендарной группы питерских акционистов Товарищество Новые Тупые) - один из них.

Предлагаем вниманию читателей фрагменты из книги "Пленка раздвоенного сознания", жанр которой определен авторами как "фототекст": фотографии Юрия Матвеева в сопровождении развернутых "искусствоведчески-абсурдистских" комментариев-аннотаций Сергея Спирихина.

Андрей Фоменко

 

Построенная Джоржем Р. Лоуренсом 400 кг. камера для фотографирования поезда. 1900 г. Построенная Джоржем Р. Лоуренсом 400 кг. камера для фотографирования поезда. 1900 г.

 

Предисловие Сергея Спирихина

Сколько раз мы наблюдали эту картину «открытия, показывания и присвоения реального в 1/125 секунды»: фотограф возится с аппаратурой, примеривается, танцует непостижимую кадриль вокруг «точки сборки» - вокруг и около своего субъективного, креативного топоса, чтобы вдруг встать в средоточие отражающихся от предметов разноцветных корпускул света – и хищно вывернув руки, «закадрить кадр». А потом покинуть с омерзительным равнодушием, с усталым зевком, свое место преступления... оставив так и не проясненное пространство и сопутствующее ему в смертной связке кажущееся время на произвол их собственной летальной судьбы...

Зачем художник снимает? Что является импульсом?

Чтобы показать другим - поделиться, так сказать, своей одинокой точкой сборки? Подсунуть Свое Я Другому и этим переместиться в недоступное пространство чужих глаз? Или – исследовательский мотив, мотив вечного любопытства? Или это – оставление следов, страх смерти, перерастающий в жажду бессмертия – которые на фото из абстрактных категорий становятся домашними вещами – «альбомом путешествий»?...

Наряду с другими способами поддержания общежития фотография также есть способ коммуникации – с таким археологическим уклоном, несколько былинным: «Вот, было дело...» Фотография всегда повествует о некой утопии, отброшенной назад – что со всей очевидностью она демонстрирует своей фактичностью: она всегда ближе, чем смотрящий, расположена – если не к золотому веку, то уж точно к серебряному. Это еще одна из причин, почему фотографию невозможно серьезно критиковать – она изначально неактуальна и всецело принадлежит истории. К тому топосу, который всегда уже - у...

Этот негативизм парадоксально позитивен: трагедия разрушения времени (жизни) предъявляется как традиционный смысл бытийствования нашего европейского Дао – и печальные образы разложения утверждают истину существования как жестокий опыт осознавания убывающего Теперь – навстречу Никогда. И этот позитивизм перед лицом ничтойности и есть необходимое и совершенно достаточное основание для «творчества».

В этом смысле фигуру фотографа можно перенести на фигуру эротомана. У обоих порог насыщения сдвинут резко в трансцендентное. Трагедия глаза: око не может насытиться всем тем, что около-эколо.

Отсюда – комментарий.

Видение само обусловлено «концептами видения». И «смысл фотографии» всегда ускользает – не побоимся сказать – и для самого фотографа, так как таит в себе конгломерат возможных прочтений - историческую, автобиографическую, стилистическую, метафизическую, символическую, психическу и т. п. – перспективы, выходящие за пределы личностно-субъективистского замысла. Произведение подвержено трансформации в момент его чтения.

 

Рыжик

1

Первые впечатления:

День. Народ в двух экземплярах идет с рюкзаком военного образца по грибы. По рыжики. Осень в самом соку: февраль. Повизгивает под хорошо подшитым валенком охотника скрипка снега. Но пружина снимка – Рыжик! Так его назвала учительница математики Галина Светлановна Яблонская – дальтоник. Кличка так прижилась к Рыжику, что весь поселок иначе его и не окликал. Но самое непостижимое: это легкое недоразумение произвело революцию в самом видении местных жителей – теперь, казалось бы, ч-белая зима полыхает апельсинным огнем. Поэтому и ходят там по рыжики и в мороз.

На снимке этого всего не заметно, потому что автор этой подсмотренной спонтанно картины – лишь заезжий гость на своей родине, и про ту оранжевую ауру, нависшую над Родиной, он не ведал. Об этом нам говорит композиция кадра: ромбовидная съемка, намекающая на «а что-то в этом есть не то!»

Излишняя декоративность собачонки – когда, напомним, все идут в феврале по рыжики, – не завихрение ли это буржуазного сознания? Не пропасть ли это между бедными и богатыми, живущими под одной крышей старушки неба? Рыжик на картине Юрия Матвеева выступает как бесполезное животное (Нутцлозти), как актриска кафе-шантана, ласкающаяся на фотоаппарат. Но, отбросив моральные комплексы в оценке характера изображенного животного, нужно констатировать: это жанровая сценка вкупе с пейзажной живописью и всей предысторией дает повод для раздумий: а верно ли это, что смотрящий автоматически является видящим? Знак вопроса.

Но все-таки: как это было снято - остается совершенно за кадром любых истолкований...

 

Внутренний контраст

2

Так называется не только фоторабота Юрия Матвеева, но так зовут собственно собаку: она и есть Внутренний Контраст, стоящий в левом нижнем углу на предъявленном снимке.

Юра любит работать на контрастах. Но здесь – другое...

Суббота. Хозяин Внутреннего Контраста отлучился.

На круглом столе стоит прочитанная им книга: пустой шестнадцатиграненый стакан. Скрупулезная съемка происходит в запущенном саду. Центр композиции – стакан граненый, 8 копеек, доставленный из Гуся Хрустального по Ярославскому железному пути во времена Карибского кризиса, чтобы пить из него солдатам мирного времени компот. Он пуст! Но наполнен! Врачи сказали бы: микробами. Философы – пустотой. Не надо заранее смеяться над этой расхожей шуткой древних китайцев. Он действительно не пуст: эта стеклянная книга ожидает своего читателя, а ожидание – всегда переполнено до краев. Переполнено до краев... до всех краев Поднебесной.

Внутренний Контраст уже привык к ожиданию: это стало его профессией, иначе – тишина... Он отлично знает, что в этом маленьком парке всегда пьют из одного стакана на троих: за себя, за Контраста и за «вишневый сад». Поэтому собака всегда трезва и печальна (внешне), хоть в глубине клокочут страсти. «Шуббота!» - говорит она. – «Это у нас опять пришла шуббота»...Чтобы не сорваться – она вынуждена привязать себя за лапу серебряной цепочкой к колышку и охранять стакан на круглом столике, с которого из которого за нее пьют.

Ю. М. в это время тоже приехал издалека и не с пустыми руками (со знаменитой "лейкой") и обнаружил, что хозяин этого запущенного разрушения дома: вышел и вернется. С присущей «Озерной школе» озорной привычке подмечать все контрастные углы бытия, Юра и создал этот маленький звучный шедевр.

Скоро придет на стакан школьный товарищ. Обрадуется. Они сполоснут книгу и прочитают к ней предисловие.

... А Внутренний Контраст так и будет намереваться почесать задней лапкой свою птичью титечку сквозь не стриженную со Дня рождения шерсть...

 

Козы в ночном

3

Гамма на картине Юры Матвеева тяжелая, как и сама описываемая ситуация. Ивановская область насчитывает 777 млн. тыс. жителей (в общей исторической перспективе), 76 процентов которых живет в городах, остальные заброшены в деревнях и занимаются козоводством. Но Их осталось две, хотя было четверо: две ушли ночью. А эти, припозднившись, но тоже уходят на заработки: катать в Шуе обескровленных временем ребятишек на карусели.

А когда-то (в былинные времена) ивановские козы славились по всему мелколесью своей гремучей злобой. Специальная Черная масть! Они настолько злы, что волки заболевают от их ментальной ненависти и ищут счастья в соседней калужской области. Но прадеды этих, что на картине, доставали тех и там...

У Циолковского в Калуге было две таких ивановских козы. Милашка и Зойка. Дело было в позапрошлом веке. Травы там тоже черные, ядреные, и потому молоко синтезировалось крутое. Циолковский доил так, что козы поднимались в левитацию – и оставались под потолком еще долгое время после дойки. Этот странный факт не прошел мимо наблюдательного ума учителя тригонометрии: он воочию увидел все чудовищные возможности реактивной силы и постоянно два раза в день стал мечтать под козьим выменем о ракетах, что унесли б нас прочь.

Присмотревшись, мы увидим этих кружащих ракет – оводов – этих подруг и спутников нашего зеленого, до слез, лета.

Картина смотрится передержанной – это, ребята, контрастный новобром с пупырышками. Но на выручку спешат облака! Летучие левитановские вестники – что – все – пройдет! Этим позитивным аккордом пианины режиссер как бы ставит многоточие в конце своего неоднозначного кино...

В конце его – козы поют!

Старинную разбойничью песню, от которой колышутся, покрываются рябью просторные черные луга нашей голубой планеты!

 

Продолжение см.: Пленка раздвоенного сознания (2).